Прошедшие войны. I том

В печи, догорая, уныло затрещали поленья…

– Видели бы эти парни тебя такой… Какая у тебя кожа! – как-то пытаясь успокоить и себя и дочь, говорила старая Хаза.

– Не волнуйся, нана! Всё будет хорошо! Главное, мы живы, здоровы, а остальное как-то образуется… А по этому поводу у нас тоже есть поговорка: «Красота на день, а добро – на всю жизнь».

Хаза, пытаясь скрыть невольные слезы, возилась вокруг дочери.

– Нана, ложись спать. Уже поздно, – возмущалась Кесирт.

– Ничего, ничего, доченька, – говорила старуха, – чувствую я, что сегодня что-то случится… Чует мое сердце.

Ведь есть еще молодцы у нас в горах… Просто ты у нас больно разборчивая – не до этого нам.

– Ты снова о своем, – резко обрывала ее дочь. – Сколько об этом можно говорить? Ложись спать.

Выдохнувшись, медленно догорала керосиновая лампа. Уморившись, ничего не говоря, Хаза прилегла, да так и заснула. Позже, спросонья, пытаясь накрыть себя старой овчиной, сбросила с нее огромного черного кота. Тот недовольно огляделся чуть раскрытыми глазами и тотчас с наслаждением, свернувшись калачиком, улегся в ногах Хазы.

В углу за маленькой изгородью зашевелился теленок. Комнатушка погрузилась во мрак, только бурые угли из открытой печи подавали робкие надежды на свет и тепло.

Простонав во сне, Хаза легла на спину, далеко запрокинула голову. Она с хрипом, часто дышала через слабо раскрытый беззубый рот. Грубый ситцевый платок сбился с головы старушки, и седая прядь неухоженных волос сползла на край набитой соломой кожаной подушки, сохранившей в себе запах козлятины.

Кесирт посмотрела на мать, и взгляд ее невольно остановился на старом, изможденном трудом и одиночеством лице: тонкие губы приняли синеватый оттенок, нижняя челюсть выдвинулась вперед, из-за беззубости и худобы щеки впали, глазницы с невидимыми белесыми ресницами глубоко ввалились, и только нос – большой, тонкий нос с горбинкой, сохранил свою прежнюю форму.

«О Аллах, как она постарела, – думала Кесирт, как бы впервые рассматривая каждую глубокую морщину на ставшем безобразно-страшным, неживым лице матери.

 – Что я буду делать, если она умрет? Как я буду жить? Неужели и мне уготовлена та же судьба, как и матери?.. Как она смогла прожить жизнь одна, без родственников, в этих диких местах, на этой вечно крутящейся мельнице?.. Лучше умереть. Я такой жизни не вынесу».

Подложив в печь дрова, Кесирт села на нары, еще раз посмотрела на смытые во мраке очертания лица матери и горько, тихо заплакала.