Прошедшие войны. II том

Дочь Кутани, с трудом преодолев робость, подталкиваемая матерью, первая подошла к Цанке, слабо обняла сидящего на нарах отца, с непонятными чувствами вдыхала незнакомый запах табака, спиртного и еще чего-то терпкого, даже едкого. Потом, пряча глаза, подошел Дакани.

При всем селе Цанке неудобно было ласкать детей, у чеченцев это не принято. Однако он не мог скрыть своей радости, ласки и нежности к детям, к матери.

Ближе к полуночи остались только близкие. Тихо беседовали, делились новостями, вспоминали не вернувшихся из-под ареста родственников, плакали.

Позже остались мать и старший сын одни. Усталый Цанка лег на нары, прикрыл глаза. Керосиновая лампа вяло догорала, то вспыхивала, то гасла. Табарк все суетилась вокруг: с нежностью укрыла легкой простыней длинное, худое тело сына, села у изголовья, со слезами на глазах легонько погладила голову Цанка.

– Как ты изменился, сын мой! Как ты постарел! – тихо шептала она. – Поседел весь… А куда делись твои курчашки?.. Видно, хлебнул ты горя изрядно.

Будь прокляты эти гады красные, подонки недобитые… Слава Богу, что ты вернулся! Как я страдала… Пять раз в день на каждой молитве Бога о тебе просила…

Цанка раскрыл глаза, слабо улыбнулся, сжал нежно руку матери.

– Видно, из-за этих молитв, мама, я один остался жив из нескольких тысяч людей.

– Слава Богу, слава Богу! Как я счастлива, как я рада, – зарыдала Табарк.

Керосин в лампе кончался, огонь вяло вспыхивал, гас и вновь слабо озарял маленькую комнату.

– Нана, куда ты положила мой сверток? – вдруг спросил Цанка, вставая.

– Под нарами, – шепнула мать.

– Давай сюда.

Табарк проворно полезла вниз, долго возилась, наконец вылезла, стряхивая пыль, протянула увесистый сверток сыну. Цанка взял бережно обернутый в грубую ткань пакет, подкинул играючи в руках, улыбнулся.

– Нана, это золото, – радостно сказал он.

– Тихо, не шуми, – взмолилась Табарк, – вижу, что не железо.

– Об этом знаем только ты и я. Больше никто… Поняла?

Табарк молча кивнула головой.

– Я сейчас пойду и спрячу этот сверток у себя на хуторе в курятнике, – продолжил шепотом Цанка.

– Может, сегодня отдохнешь, сынок? – взмолилась мать.

– Некогда отдыхать… Пойду я.

Когда на востоке забрезжил рассвет, Цанка был в родной хате. По очереди ласкал спящих детей, не мог налюбоваться ими, целовал всех, особенно младшего. Потом с облегчением скинул с себя все казенные, вонючие одежды, сел в медное большое корыто.