Потусторонние ритмы. Стихотворения

Мой лежащий, долговязый камень

подвязалась сторожить там смерть,

ничего не помню, только – «амен,

амен, амен, амен» – повторять я смел.

Хоронился от всего в сторонке

при дороге пыльной – я? – не я?

И намек понять тот тонкий

помогала черствая земля.

И оттолкнулся я от себя

И оттолкнулся я от себя.

И бедность тела истаяла

и пала плесенью лесов ночных

и городских подвалов,

но с рядом пуговиц

и вмятин памяти текучей

был отвлечен, отстегнут.

Пугала новизна

камней слоистых,

сосны

и мха,

но промелькнули,

камней слоистых,

сосны

и мха,

но промелькнули,

трава как твердая, чудовищные краски

переживаний, будто мокрое бревно,

чистосердечные звучания

вживание напоминают воды

в тишине

громоздкой,

но пронеслись и эти будни,

трава как твердая, и рубит

с размаху, и зарываясь в землю

теплую с помётом времени,

мой голос, как коса поет,

вживание напоминая воды

в тишине

громоздкой,

но пронеслись и эти будни,

вживание гвоздя в простор древесный —

так торможение времен, себя, я

знал тогда,

в простор переметнувшись

другой грозы и молниеносного

дождя и ожидал последождливую

погоду, а был привинчен трехгранным

взглядом на резьбу терзаний, и охраняем,

и прибит, и так же прочно,

как пыль дождем, и был

уберегаем, и мучим страшными,

которые стучали, устрашая

подвинуться к началу космоса.

На глубину неслыханных пустот

Смирила нас, родных и близких,

та настороженная тьма,

и на скамьях сидим мы низких.

В бараке длинном, как тюрьма,

везде прибита неподвижность

воздушной массы, – только вниз,

в глубины духа пала живность

пугливых мыслей, будто рысьи

блестят глаза у нас, родных,

да метит авторучки никель.

Под нами, близко… дыхи,

шумы, хождения, и вскрики.

Там плотность, плотность,

до потоотделения, до подлости,

одно и то же внутри, вовне,

там нет участия, хотя бы

временных делений, – и были бы

ровней в земле утоптанной

их наждаки ожесточенные хождений.

Шумы, шумы веревки стянутой

на шее. И вглубь и врозь —

цистерны их мычаний

и муравьиный крик, —

в земле, в которой нет опор, —

простор без оперенья глин,

на глубину неслыханных пустот,

в невиданную ширь.

Ночное видение в Соборе Петропавловской крепости

Но рвется ткань сиреневой воды,

на Заячий я возвращаюсь остров.