Аврора

Все его белье и рубашки так изгадились и запаршивели, что их невозможно было надеть. И он уже не помнит – так тяжело болел – как в калошах и пальто на голом теле очутился под утро в самом центре шоссе.

Говорят, что даже БТРы от него шарахались, но, к счастью, проезжали местные врачи – они-то и отвезли его в больницу, и когда Цанаев пришел в себя и увидел, что творится вокруг, первая мысль была – лучше сразу смерть, чем эти изувеченные, искореженные тела даже калеками не назовешь. И сколько их?.

Потом в Москве, лаская детей, глядя на плачущую жену, он твердил: больше не поеду в Чечню, там нынче точно не до науки. А сам, целыми днями сидя перед телевизором, лазая в Интернете, только и делал, что искал новости из Чечни, жадно всматривался в кадры с изображением Грозного, а они все печальнее и печальнее: и что там его НИИ, уже от города ничего не осталось. И что дома, что улицы? Он чувствовал изнутри, как с каждым взрывом в Чечне он сам что-то самодостаточное, значимое для себя, терял.

А тут, и не просто так, а в пять утра, резкий, продолжительный звонок, стук в дверь. Дети всполошились, испугались. Пять человек: двое в гражданском, трое – милиционеры при автоматах. Ничего не объясняя, не разуваясь, они прошлись по всем комнатам, в шкафы заглядывали:

– Есть ли посторонние, оружие, наркотики? А документы на жилье? Паспорта? Ваши дети? Террористов растим?

– Сами вы террористы! Я в милицию позвоню, участковому, – возмутилась жена, а сам Цанаев слова не проронил, хотя внутри все кипело, даже элементарное не потребовал: «Есть ли у вас ордер на обыск?» – потому, что знал ответ.

В тот день они детей в школу не пустили, все были подавлены, а жена вдруг выдала:

– Ты после Чечни стал как не чеченец.

– А какие чеченцы? – удивился Цанаев.

– Может, и ненормальные, но дерзкие: ноги о себя вытирать не позволяют.

Он в ответ ей нагрубил, но от этого стало еще хуже. И Цанаев уже не мог смотреть по телевизору, как «восстанавливают конституционный порядок в Чечне», эти несчастные руины. Да и не смотреть не мог… Он понял, что единственное спасение его собственного «я», его достоинства – это быть в Грозном, в своем НИИ, ведь он директор, руководитель хоть какого-то учреждения, коллектива.