Арфио. Все или ничего…

Закончив обход, он накрыл цветочную поляну своей выцветшей плащ-палаткой. Кряхтя и ругая почему-то за ноющую голову и печень не

себя, а Божью матерь, присел на плащ-палатку и достал из рюкзака: сало, цибулю,

вареные яйца, самогон. Гигантским служебным тесаком отрезал добрую краюху хлеба, им же располосовал сало. Трясущимися после вчерашней попойки руками очистил (раза два уронив его на землю) куриное яйцо. Извлек из рюкзака флягу и металлический стаканчик. Дунул в него, выметая таким образом из стаканчика всяческий мусор: сосновые иголки, куриные перышки, сухие веточки и прочий вздор.

Поднес флягу к стаканчику. Собрался, было уже налить в него содержимое фляги, но в последнюю минуту передумал, взболтнул фляжку и выдул ее содержимое одним глотком.

Перво-наперво в рот было заброшено сало, затем надкушена цибуля и только уж потом взялся Карп Яковлевич за хлеб и яйца.

– Держи и ты, – бросил он кусок сала покорно ожидающей подачке собаке. Жучка благодарно взвизгнула и впилась молодыми здоровыми клыками в аппетитное сало.

Голова у Карпа Яковлевича приятно закружилась, и потянуло его на песни. Карп

Яковлевич заголосил свою любимую:

– Касиу Ясь канюшину. Касиу ясь канюшину. Поглядау на дяучину…

Закончив, он сказал внимательно слушающей его Жучке.

– Я, собака ты этакая, петь люблю! Ой, люблю. Мяне, знаешь ты, после выпивки и хлебом не корми, я и песнями закушу. Во як!

Я много, Жучка, песен знаю и русских, и малорусских, и казацких и всяких прочих, а яких не знаю, так те тоже подпою.

Но тут уж, мать его, зависит скольки я стаканов пропустиу! Я один раз так, мать яго идти, «нажрауся» со стилягами. Яны это, стиляги значитца, стояли лагерем на маем лясном участке. Ну, падау я з ими и стау, значится голосить ихние песни. Ну, горлопаню, а сам и ведать не ведаю, что горлопаню. Потым значит, глядь и вижу мужики, якие-то, на полянке нашей появились и не одни, а с черным вороном. Ну, то есть милицейским газиком. Ну, я понятно дело у шум, у драку. По якому такому, понимаешь ты, праву чините арест, суки вы этакие! Скрутили яны мяне, значится, як миленького.

На утро просыпаюсь я, Жучка, в обезьяннике, а мне и говорят. Кранты, табе, Яковлевич, загремишь ты по статье «Измена Родине». «Як так», пытаю. А так, отвечают, « Арау ты учора на весь лес с волосатиками антисавейские песни и галоуное, что статья на это дело имеется.

Я тут конечно – хлопцы родныя, не губите, отпустите. Ну, выпустили, значит, мяне, под расписку… я у район к прокурору.