Меня охраняют призраки. Часть 2

Душу Габриэль словно покинул, свалившись с неё, удушающе тяжёлый камень, но она не могла почувствовать полного освобождения, пока тут же стояла пристыженная мать и, кажется, тихо плакала в соединённые лодочкой ладони, которые она прижимала к своему лицу.

– Мама… ты чего? Ты плачешь? – прошептала Габриэль и сделала пару осторожных шагов вперёд. Она протянула руку к плечу миссис Хаэн, но так и не смогла коснуться его – стыд и страх остановили её. – Мама, ну почему? Всё будет хорошо, вы с бабушкой обязательно помиритесь… Вы же часто ругаетесь, – промолвила она миролюбивым тоном и тут же мысленно выругала себя: этих слов, она чувствовала, ей совсем не стоило говорить.

Миссис Хаэн всхлипнула и осторожно отняла мокрые ладони от своего лица. Она, действительно, плакала: глаза у неё покраснели и припухли, по щекам ползли параллельные друг другу блестящие дорожки слёз.

– Габриэль, – укоризненно пробормотала она, – что же ты наделала…

– Что я наделала? – возмутилась Габриэль. Она отшатнулась от матери, и её голос снова возвысился.

– Ты могла всего лишь промолчать, – устало сказала миссис Хаэн, – ни к чему тебе знать о наших с бабушкой разногласиях.

– Но она говорила неправду, мама!.. – простонала Габриэль обессиленно. – Как я могла промолчать?

– Ты могла промолчать, чтобы не расстраивать её! – на одном дыхании стремительно проговорила миссис Хаэн, широко раскрывая блестящие глаза. Но вдруг порыв вдохновения, в котором она заговорила, оставил её, и она опять опустила голову, глаза её потухли, а голос сделался старым и скрипучим.

Габриэль закусила губу, рассерженно повернув голову в сторону.

– Это неправильно, – пробурчала она. – Если она будет так всегда думать…

– …никому не станет хуже, – вздохнула миссис Хаэн. – А теперь иди. Иди к своей подруге, если ты ещё не опоздала, и бери с собой Оону.

Габриэль не испытала никакой радости от этого разрешения, которое она получила с боем и запозданием. Ей не хотелось радоваться потому, что она чувствовала какое-то унижение, словно молила мать на коленях, и та смилостивилась исключительно из-за мягкости своего характера.