Дети апреля

Нарастает-убывает,

Словно стон из-под земли

Нет, не жалость и не память.

Осознание ВИНЫ.

    (Москва, 2002)

Две столицы

Он стоял на распутье меж двух городов,

Угадать пытаясь, какой будет сниться.

Он дорогу спросил у седых облаков,

Облака потянулись в столицу.

Сотни битв за плечами, и вот, наконец,

В золотых куполах утопает небо.

Гордо жителя первопрестольной венец

Он примерил, как странником не был.

Перестал он закат над степями писать,

Лишь Москвы гранитные стены рисует.

Изумрудом купюры в руках уж блестят,

Только сердце всё также тоскует.

Он подумал: сестра,

Но чужой этот кров

Он мечтал, что жена,

Продается любовь.

Из картины изъяли душу,

Не спастись от гранитных оков.

«Ты беги! А не то продадут по частям,

Кисти, краски, глаза и руки», —

Так сказали ветра, он поверил ветрам,

И впервые был счастлив разлуке.

Ветры с севера дули и звали скорей,

Где в Невы зеркалах отражается вечность,

А над ней Питер плавит янтарь фонарей,

Отрицая жизни беспечность.

Гордый граф, его светлый взгляд —

– самый чистый речной песок.

Правда в замках его жива,

Но отвержен он и одинок.

Принимает он всех у себя,

Но не станет топить камин.

Лишь объедки с его стола

Предлагают гостям дорогим.

Брось, художник! Вернись домой,

Там весна будет только твоей,

Хранят стены очерк твоих теней,

Только там обретешь ты покой.

    (Москва – Петербург, май 2002)

Любить

В чужом лице тебя увидеть вновь,

Предчувствуя твоё не первое рожденье.

В другой любви твоя живёт любовь,

И песен не твоих с твоими песнями сплетенье.

И в отголосках снов и слов

Твои я мысли снова слышу.

И домом ставший чужой кров

Твоими запахами дышит.

И ласка рук – других, любимых…

Твоим теплом озарена.

И их глазами ты незримо

С укором смотришь мне в глаза.

Твой образ вездесущ и вечен.

На перекрёстках памяти дорог

Сжигаю феникса, но пепел

Храню и возрождаю вновь.

И на века сердец скрещенье,

А я прошу лишь избавленья.

****

Порой бывает, кровоточит нежность,

Как рана, открывается при каждом шаге.

Её я зашиваю так небрежно,

И истекаю жалостью к больной собаке.

Но жалость с нежностью сплетаясь воедино,

Для сердца всё же недостаточно горьки.