Фактическая революция

Полная тишь и видимость священной пустоты на тысячу верст вокруг.

И кабы знали, что так за все лето ничего и не произойдет, то, может, и не ждали бы ничего. Если бы знали, что ждать нечего. А то и сами чего сделали бы.

Но никто ничего такого не знал и даже не догадывался. Умы были уверены в себе и своих ожиданиях. А любое напряжение, в конце концов, должно же как-либо разрешиться.

И только уже осенью, когда лето незаметно все же закончилось, и жара спала, а так ничего и не случилось, решительно все вокруг почувствовали разочарование и горечь обиды.

А как же иначе? Столько времени пролетело в ожидании и все впустую.

Но даже тот момент не стал переломным. Разочарование, как часто бывает в таких случаях, совершенно подавило инициативу. Да после такого жаркого лета и сил собственно никаких не осталось. А за летом последовали столь же трудные времена года, как осень и зима. А уж зима как-то особенно затянулась.

Дни короткие, ночи длинные, так что один день от другого не отличить, а тот другой от ночи.

И тут уж все так эту весну стали ждать, будто в ней одной заключалась теперь вся их надежда и спасение. И как только стали все на нее, на весну, уповать, ожидание вовсе нестерпимым сделалось, а зима в очередной раз снегу навалила по пояс, да подморозила как следует. Так что весны даже в календаре словно временно не стало. Одни пустые клетки без чисел.

Весна пришла, когда совсем ее перестали ждать. Пришла, будто натурально свалилась с неба вместе с таким сразу теплым и пронзительным весенним солнцем.

Сразу все потекло, потаяло, птицы запели. Сразу всем вокруг сделалось хорошо. Но проклятые ожидания этого чего-то непонятно чего вновь оказались обманутыми. Все вроде как и поменялось, а так чтобы принципиально, так снова ничего.

Тут-то и стало ясно, что это самое что-то на самом деле давно уже случилось и не иначе, как тем самым прошлым летом. Так видимо разморило всех, что никто ничего и не заметил в этом дрожащем от адской жары воздухе, в дыму от пожарищ и смоге выхлопных газов.

Летом в городе остаются немногие. Разве только по исключительной надобности, да еще те, кто уже ничего не хотел или уже совсем ничего не мог. А те чего и не было видели, а что рядом стояло не замечали. Так видно и проглядели.

Оставалось сделать вид, что все давно уже в курсе. А потом так и жить с этим чем-то, внезапно вновь обретенным, словно все проистекает как должно.