Лизавета Синичкина

– Нет, невеста для младшего брата.

Проскурина рассмеялась.

– А я подумала, как вас, извините, вы не представлялись.

– Муста! – представился целомудренный таджик.

– Очень приятно, – улыбалась Проскурина. А меня – Валентина Григорьевна. А батюшку, еще раз, ради бога, прошу извинить.

– Ничего страшного, отца зовут Фирдавси.

– Федор что ли по-нашему?

Муста промолчал.

– А как же мне его звать? Небось, уж сто лет как в обед. Вон лысый уж совсем.

– Фирдавси Абуабдулло Боев, – ответил Муста.

Проскурина стала креститься.

– Господи, чего только на свете не бывает!

Муста смутился.

– Ну что теперь уже поделаешь! Абдула так Абдула, нам какое дело.

– Абуабдулло, – поправил Муста.

– Как вам нравится, а деньги попрошу вперед. Вы меня извините, ну так уж у меня заведено. Всякое в жизни бывает. Вам не понравится, а я буду хлопотать.

Муста достал дорогое портмоне из кожи, открыл и стал отсчитывать деньги.

Проскурина скривилась и мысленно ругала себя. Портмоне было битком набито деньгами.

Проницательный Муста, не говоря ни слова, вместо положенных ста рублей подал своднице двести.

Проскурина разомлела. Лицо хозяйки, как все равно после бани, сделалось мягким. Еще сто рублей сверху, и Проскурина, наверное, умерла бы от удовольствия.

Фирдавси нахмурил брови.

– Благодарю. Дело делаете, – брала Проскурина деньги, и словно отчитываясь перед стариком, зачем столько переплатили, подставляла ему под нос синенькие купюры по двадцать пять рублей и говорила:

– На счастье!

Идти смотреть невесту решили на следующий день.

Заранее договариваться с родителями девушки Проскурина не пошла. Во-первых, не принято, а главное, боялась раньше времени проговориться, что жених нерусский. Опасалась хитрая сводница спугнуть родителей невесты. Мало ли что можно за ночь – другую передумать. И неважно, красивая девка или такая, что только дома под одеялом держать.

III

– Колбасу порежь, – кричал Столов и просил переодеться в свежее белье. – Рубашку чистую дай.

И бедная Прасковья не знала, за что хвататься.

– Галку поднимай, – кричал Столов. И пусть схоронится, и чтобы не слышно!

С рубашкой для мужа и колбасой Прасковья бежала в комнату дочки. Столов – за женой и рубашкой.

С божьей помощью вроде бы собрались и пошли встречать сватов.