Пашня. Альманах. Выпуск 2. Том 2

Алина Костриченко

Сказка о всадниках

А ночью время идет назад,

И день, наступающий завтра, две тысячи лет как прожит;

Но белый всадник смеется, его ничто не тревожит,

И белый корабль с лебедиными крыльями уже поднял паруса;

Ночью в поезде время идет назад: бесконечно мелькает черный лес, и каждый стук колес стряхивает годы. Чем глубже летняя ночь, тем светлее северное небо, и мы встречаем рассвет, не успев распроститься с закатом.

«…и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он как победоносный, и чтобы победить».

Розовеет Площадь Восстания, уходит в сияющую перспективу Невский. У нас здесь несколько ночей и единственный план: познакомить Женю с городом. С Литейного выворачивают белоснежные сытые кони, роняют ароматные дымящиеся лепешки, гордая полиция – черная кобура и лихие фуражки – вальяжным дозором обходит владенья свои. С наших плеч сваливается первая печать – печать суеты Москвы. Мы замедляем шаги и беремся за руки.

Цветочницы гремят белыми ведрами, опрыскивают букеты, и душный запах белых лилий причудливо сплетается с запахом свежего навоза.

«…Я взглянул, и вот, конь вороной, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей».

Сияет рябь Фонтанки, безудержна мощь вороных, сбросивших черных всадников, блестят черным потом их чугунные мышцы. Зажмурившись, мы обнимаемся, кружимся посреди Аничкова моста и бежим за кофе и сабами с тунцом – «…серый хлеб, все овощи, да, с острым перцем, сырный и кисло-сладкий, пожалуйста…» – это специальная еда для шести утра, когда вы всю ночь не спали и совершенно счастливы.

Печать тревожности растворяется как-то сама, сердце с облегчением вздрагивает и начинает биться быстрее. Я-то знаю, что ждет нас за углом: канал Грибоедова – вот он уже, вот – и я сильнее сжимаю твою руку.

«Пленила ты сердце мое, сестра моя.Стан твой – как пальма, волосы источают мирру и отливают золотом, персты же твои – как виноградные кисти, длинные и прохладные».

Мои же пальцы уже почти не ноют от кольца всевластья, которое сковывало мою волю, разум, душу и сердце десять долгих лет. Я сбросила его полгода назад, но все еще не привыкла, и днем шалею от безмерной свободы, а по ночам плачу от одиночества. Твоя же история только начинается: она на десять лет отстает от моей.

Мы завернули, – Женя охнула и зажмурилась: самый красивый храм этого мира, вдруг вот он, как есть, предстал в утреннем мареве.