Пока не поздно

Мельком, стороной скользнула мысль, нехорошая мысль, но ты знал, что не сумеешь этого сделать…

Однажды ты обнаружил, что стоишь у военкомата… Зачем? Пушкина тянуло на Кавказ, Лермонтов искал чеченской пули, Толстой воевал и писал об этих людях… Может быть, в тех краях, где-то, где качался на волнах Потопа Ковчег и осел навсегда, где шла всё та же бесконечная война, живёт освобождение?.. Но тебе отказали и просили больше не беспокоить.

В ту ночь она впервые не пришла.

Он лежал с закрытми глазами, не засыпая долго-долго, пока наконец отчётливо не услышал её голос: «Ты нас второй раз предал.

Кончилась жизнь…».

И в этот момент, перед тем, как провалиться в сон, он успел подумать: «Слава Богу, может, не наступит утро!..».

Больше она никогда не приходила.

Тот самый Паша

(роман в зарисовках)

Дождь идёт… глаза закрою —

Капли падают в Ильинке,

Ноготки перед грозою

Наклоняются к тропинке,

Сруб темнеет, плачут стёкла,

Не проехать – лужи стали,

Всё до ниточки промокло —

До чего ж дожди достали…

Но чуть дождь – и улетаю

В ту далёкую Ильинку.

Память нехотя листаю,

Вижу давнюю картинку.

Снова пьяные заборы,

Хочешь – слева, хочешь – справа,

На опушке лома горы,

До краёв полна канава.

И фонарь кривой не светит…

Отчего же всё родное?

Не могу себе ответить:

Счастье где и что такое?..

Паша

Паша напивался регулярно, то есть каждый день. Его жена Клавка выскакивала на крыльцо примерно через полчаса после прихода мужа с работы и орала ненормальным голосом на всю улицу: «Убивают! Ой, ой, ой… ойййййййй!» – и далее непереводимое и нескладное словосочетание, выражавшее крайнюю степень… её страдания.

Но… поскольку это повторялось почти каждый день, никто не обращал внимания. Если только проходящий мимо Володька Харламов произносил, сплёвывая: «Вот сука…» – и мотал в крайнем раздражении головой, потому что понимал, что немедленно ни за что не получит Пашу в собутыльники – с Клавкой связываться было опасно.

После того, как Паша выкладывал из сумки довольствие, позаимствованное безвозмездно в столовке, где он работал поваром, в семье наступало временное перемирие, затишье и даже благодать. Супруги усаживались на запущенной до непереносимого свинства кухне за стол возле мирно шипящего АГВ, откупоривали бутылку и выпивали, закусывая дармовой свежей снедью. Тут у Клавки начинался сеанс словоизлияния.