Меньше нуля

Это был потрясающий по своей чудовищности микс из мультфильма «Смешарики» и креатива детских площадок позднесоветского периода, помноженный на видения параноидального шизофреника под ударной дозой LSD. Я допил кофе и набрал Филиппа.

– Брателло, вы там совсем уже охренели? – поинтересовался я.

– Что такое? – обиженно ответила трубка.

– Вы когда бабло пилите со своими липовыми агентствами, вы хотя бы зачатки совести-то тоже имейте! Покемон Нефтегазик! Вы там совсем уже обдолбались нахрен?

– Да слушай, я не смотрел еще, креативы смотрела мой зам, дочка коммерческого директора, ей понравилось, она говорит, мило.

– Короче, креатив в топку, агентство это к тендерам больше не подпускать. Если такое в интернет попадет, вас будут еще полгода на «ЯПлакалъ» полоскать.

– Понял тебя.

– Пока. Нефтегазик, твою мать…

Стивен позвонил ближе к вечеру, мы встретились в небольшом семейном ресторане недалеко от моего дома, даже почти без пива.

– Ты чего так рано уехал вчера? – поинтересовался Стивен.

– Да замотался за неделю, да и вообще бухать не охота было, тем более вопросы вроде порешали. А вы долго еще сидели?

– Ну еще где-то часа три, а потом поехали… в смысле к ней…

– Боже мой, Стив, ты чертов маньяк, сколько можно-то? – Стивен улыбался как кот, укравший хозяйскую колбасу.

– Ну и как тебе, с топ-менеджерами этой компании ты вроде еще не спал?

– Хорошая девушка, – неопределенно ответил Стивен, – вроде бы такая, как это называется, sensual, но при этом очень toff.

– Знаешь, Стив, что лично меня бесит больше всего в экспатах?

– Причем тут экспаты?

– Дело в том, что вы – те самые люди, которые придумали все эти мерзости, которые при этом сейчас так демонстративно осуждаете. А осуждаете потому, что вам самим теперь нельзя. Вы же все это придумали, еще когда у нас тут все научный коммунизм штудировали и мечтали поехать в Польшу за колбасой.

– Ты все сильно упрощаешь, – попытался обидеться он.

– Я ничего не упрощаю. Знаешь, у меня был знакомый немец, топ-менеджер крупной международной компании, его за какие-то прегрешения сослали в Россию, он плакал, когда об этом узнал. А когда его через три года решили простить и вернуть обратно в Мюнхен, он плакал, потому что хотел остаться в России. Потому что тут можно крысить бюджеты и пилить откаты, а у него на родине – нет.