Под кроной памяти

 – Двадцать первый век, а ему и так нормально!

– Ага…

– Этот шарф, наверное, прирос к тебе? На улице плюс двадцать, солнце печет!

– Ага…

Возникло долгое молчание.

– Как самочувствие у дяди? – поинтересовался Велибор.

– Хорошо… неплохо, неплохо для человека его лет, страдающего ревматизмом!

– Как Катарина? Что с ней происходит?

– Да ладно тебе, вы же не родственники! Она тебя не видела много лет, а ты за это время похорошел, возмужал!

Берт надул губы, насупился и сжал кулак, изображая борца.

– Шучу я, конечно, – поспешно заметил Берт. – Мне это тоже не нравится. Пройдет у нее, не переживай! Слушай, а если серьезно, то о чем столько можно думать? Так и спятить недолго…

– Я уже спятил, – грустно вздохнул Велибор. – Вот думаю над тем, как из этого выбираться или как это применить можно.

– Перестань!

– Берт, ты же помнишь про ту мою встречу в парке? Ты должен понимать, что мне нужно быстрее что-то придумать.

– Я понимаю, но в любом случае сейчас у тебя обычная депрессия, которая скоро пройдет. Не нужно делать из мухи слона! Ты не спятил! Я в это не верю! – Берт покачал головой. – Поеду с ребятами в бар смотреть, как играют «Ловчен» и «Зета».

– Поезжай, Альберт, посмотри, – вздохнул Велибор. – Футбол – всему голова.

Берт ушел, осторожно прикрыв за собой дверь. Велибор смотрел вслед брату.

– Конечно, не веришь, – сказал он в тишину, – в это тяжело поверить, тебе же не хочется, чтобы это оказалось правдой.

Через несколько секунд из-за двери раздалось глухое тарахтение старой машины Берта, которое вскоре стихло вдали.

«А может, написать о неверии, – подумал Велибор, – это еще хуже, чем непонимание. Я не о таком неверии, когда кто-то не верит в фей, домового или лешего. Я о том, когда ты чувствуешь в себе силы что-то создать, а кому-то это кажется мимолетной вспышкой».

Туман не отступал от города.

Постоянно кому-то что-то кажется.

* * *

Спустя пару суток туман начал таять. По небу понеслись облака, быстрые, стремящиеся поскорее покинуть город. Жители Цетинье поднимали головы, смотрели на небо, и воздух наполнялся отдельными фразами.