Тебе жить. Роман

Даже если сейчас, прямо сейчас – минуя дорогу – его положить в стерильную палату Ожогового центра, еще большой вопрос – вытащат ли там. А там умеют лечить ожоги, и техника у них есть…. Все это было бы бес-смыс-лен-но. Это не лица, его окружали глаза Бессмысленной злой силы. Их нечто все равно умрет, а те секунды, что остались ему в этом мире, это такая страшная пытка, что жизнью их не назовешь. Но они готовы требовать от доктора чуда ценой его, доктора, жизни. И не остановятся перед тем, чтобы отнять ее. Это он особенно остро понял в тот момент.

Машина. Все эти мысли, все это у него в голове как бы не успевало за происходящим на самом деле. Они, оказывается, уже вовсю неслись по главному проспекту города, пугая сиреной зазевавшихся пенсионеров.

– … XXX твою кобылу, ну хоть одну бы, хоть одну! – Витюня пытается найти у Нечто вену, чтобы поставить систему и везде натыкается на обгоревшее месиво. – Хоть одну бы вену, и как ты не преставился-то еще, ХХХ тебя в печенку!

Кузьмин, оказывается, тупо сидит перед своим чемоданчиком, держа в руках приличных размеров шприц.

В чемоданчике – сломанные ампулы морфия. Лучшее средство от отека легких. Единственное средство. Со времен, когда Булгаков был доктором, ничего не изменилось. Ему, Кузьмину, не нужна вена. Можно и внутримышечно. Он вгоняет свой морфий.

– Санчес, давай я ему под язык поставлю, все равно рот все время открыт. Нарки так делают, когда вены прячутся. А?

– Тихо. Сейчас… катетер в подключичную… и все нормально…

– Вот, ХХХ тебя конем, и чо я сам…, – Витюня подсоединяет систему к катетеру и почти поет.

 – Сейча-ас, сейчас мы тебя, сто ХХХ вашей маме….

«Тяни, тяни, хоть какой, но до приемного покоя дотяни. Они – в приемном – не видели этих лиц. Ты, главное, до них продержись…».

И до сих пор, стоит только Кузьмину вспомнить все это, во рту появляется мерзкий приторно железистый привкус. Вкус страха. Они с Витюней тогда совершили невозможное (высокопарная фраза, но здесь к месту) – сдали Нечто живым в приемный покой.

И братки, а они все это время ехали сзади на «Глендвагене», исчезли из жизни Кузьмина. Но все равно вспоминать это ему было мерзко. До тошноты мерзко.

Главный городской проспект вдруг раздался вширь, обнажив памятник Великому полководцу и – за ним – главный городской храм. Предаваясь воспоминаниям, Кузьмин

отмахал три четверти Проспекта и не заметил как. Памятник Великому полководцу выдавал в нем любителя комфорта и домашнего уюта.