Охота за древом. Стихи и переводы

Сын зрел впервой родные дали,

вздохнул я: родина, сынок.

Была погодка – Donnerwetter,

гуляли небо и земля,

и как оборванный катетер

моталась в такт судьбы петля.

Счет шел на вечность и на миги,

и таял прочности запас,

а жизни начатой вериги

легко менялись на отказ.

Но всю поэзию, культуру,

смысл и порядок мировой

я отдавал за фиоритуру

птенца с поникшей головой.

Тут Тот, Который не бывает

(да, в сущности, не может быть),

махнув рукой, из древних баек

вбежал, чтоб детям подсобить.

    (март—июнь 2005, Москва—Hью-Йорк)

«Младенцы – отдельная раса…»

Младенцы – отдельная раса,

отдельней, чем негр и еврей.

В хрусталике детского глаза

прозрачны глубины морей.

Все таинство филогенеза

со скоростью света пройдя,

всех вер и наук антитеза,

восходит из бездны дитя.

И лобик нахмуренный морща,

взирает на дольний бедлам,

и учится, горько и молча,

делить бытие пополам.

И помня свой путь, изучает

ту странность, куда занесло,

и долго еще излучает

остывших галактик тепло.

    (2007)

Тумбалалайка

Памяти Галича

Эта песнь в меня въелась с исхода

из Египта младенческих снов

то ли бабкиным шепотом – с года,

то ли копотью выжженных слов.

Там слова как в считалке на вылет,

как мычание – тум-ба-ла-ла.

В ком отчаянье не пересилит,

тем в посмертии честь и хвала.

Тумбала-тумбала-тум балалайка.

Это вам не жаргон, не наречье —

средневерхненемецкий язык!

Им за тысячелетье до печи

предок мой изъясняться привык.

Средний – гарью осел, стал последний,

верхний – дымом взошел в облака.

Причастилась им в сытной обедне

паства родственного языка.

Мне ж в наследство по праву рожденья

с той же кровью и в те же года

что досталось? Одно наважденье —

эту песенку слышать всегда.

Тумбала-тумбала-тум балалайка.

Словно в Треблинке, в ту пересменку

перед выходом в адский костер,

пел нам Лева ее Трактовенко[26 - Актер бывшего Еврейского театра.

погорелого театра актер.

Позже, в семидесятых, в начале

слушал я ее, оторопев:

в ней слова по-иному звучали,

но остались мотив и припев.

Александр Аркадьевич Галич

(я у ног его в кухне сидел)

ей катарсиса смертную горечь

в души лил наших скученных тел.

Ей теперь я баюкаю сына,

что по возрасту – в правнуки мне.

И зевнув, и вздохнув без причины,

он летит и взрослеет во сне.