Возгонка духа. Сборник

За немытым окном кисельно густел туман,

извивались в горшках толстолиственные растенья

и мохнато росли, питаясь не столько тем,

чем положено – то есть, водой и лучами, – сколько

общаньями будущего, свисающими со стен.

И росли на такой диете довольно бойко.

Уходили в архив отчёт, копилась пыль

(я напомню забывшим, что пыль была межпланетной)

Институт – многотомный траспортник – сонно плыл

сквозь пространство как по пустыне – ковчег завета.

И качался походкой несущих его людей.

Послы

I

Дрёма и сон – не одно и то же:

сумрачный лес, наводящий ужас,

старый колдун с обугленной веткой,

скачущий в дыме; слеза по коже

сморщенной хуже гриба, и стужа,

слышная в каждом порыве ветра.

Полупроснувшийся, полууснувший,

мыслящий медленно, длинно, вязко,

сбитый в колтун, обнищавший разум:

щёлкни на плёнку такие души —

кадр, подёрнут рябою ряской,

будто отказывает безотказный

душеснимательный аппарат.

На языческой Каме, дремучей Каме

московский писарь, какой бы ни был

(плюгавый мужик с худыми руками,

плешью на темени, носом сбитым)

всё равно свидетельствует собою

весь свет пробуждения христианский.

II

На обочине, среди мусора пианино брошено.

Лак растрескался, зубы выбиты, зубы-клавиши, жилы скручены,

струны лопнули. Было целое – разве было хорошее?

Гроб со струнами, с молоточками. А играл ли кто? Необучены.

Может, тётка в давнишней юности

развлекала соседей гаммами;

из гостей кто-то спьяну сунулся

и исполнил романс чувствительный, называя всех женщин дамами,

(представлял себя офицером

с эполетами и усами)…

Нет, когда оно было целым,

оно было таким же самым.

Но среди бытового мусора,

перед самой последней смертью,

означает собою музыку —

все симфонии и концерты.

III

Так посланник большой державы

где-нибудь на далёком острове

проклинает дикарские нравы,

напивается пьяным в доску и

означает, валяясь в луже

все военно-морские силы

дым от пороха, звон оружия

от прибытия до могилы.

Охота

I

В арктическом море, в чернилах по грудь пароход,

как крупная белая рыба с тяжёлым подбрюшьем,

идёт, завихряя пространство симфонией нот

Чайковского. Пасмурно. Ветер боится нарушить

взаиморазмерность, не знавшую этих широт.

Динамики запись транслируют над пустырём,

идущим волнами, как шерстью курчавой – овчина.

Движения нет.