Матильда танцует для N…

А его родители… – она замолчала, не найдясь, что сказать, – да пойми же ты, наконец, – он не может совершать самостоятельных поступков. На которую ему укажут, ту он и станет любить».

– «Я не всегда буду танцовщицей кордебалета. С моими успехами я совсем скоро стану балериной… а потом и прима-балериной. А если он полюбит меня, то уговорит родителей дать согласие… ну, чтобы мы встречались. И настоит на своем. Их величества ведь не враги собственному сыну!»

По-детски гримасничая, Матильда смотрела в зеркало.

– «Поди уж который день уговаривает. Ночей не спит его императорское высочество, никак не забыть ему Мальку Кшесинскую».

– «Ладно, может быть ты и права… вряд ли он обо мне думает. – Матильда с улыбкой прошлась по комнате, оборачиваясь на свое отражение в зеркале, – но все равно, Юля… ты должна мне помочь!»

– «Вовсе даже не собираюсь. Ни помогать, ни потакать твоим безумствам не стану принципиально. И никуда я с тобой не пойду, – не хватало еще выслеживать на улицах царского сына», – сестра решительно отстранилась.

– «Юля, Юлечка – ну пожалуйста, умоляю!»

– «Нет! Никогда и ни за что – даже не проси! И не надейся! И не выдумывай себе несбыточных любовей! Это химия, это обморок, это весна, Малька! – глаза сестры отливали стальным блеском, указательный палец неколебимо был поднят вверх. – И не чуди! И приди, наконец, в себя, душа моя!»

12

На следующий день две стройные, кокетливо одетые барышни под руку прогуливались по Невскому.

Свернув на Большую Морскую, барышни двинулись к Дворцовой площади. Войдя под своды гулкой прекрасной арки с узорчатым потолком, с выпуклыми бронзовыми барельефами двуглавых орлов, с живущим наверху эхом, они услыхали шум – и уже в следующую минуту, трясясь по булыжникам, мимо прокатил экипаж.

Несколько следующих мгновений слились для Матильды в одно внезапное обморочное впечатление: дробный стук колес гулким эхом отозвался под сводами высокой арки, мохнатым ртутным цветком отразилось в весенней луже солнце (этот навязчивый черно-зеленый призрак долго еще плавал у нее перед глазами, заслонив видение, ослепившее едва ли не больше чем солнце).