Фарисеевна

Фарисеевна

Максим Юрьевич Шелехов

Повесть о женщине «в высшей степени» благочестивой и благовоспитанной, крайне положительной и примерной, о верной прихожанке одного поселкового Храма, о бесподобной Савко Зое Игоревне, которая в один ненастный, в один несчастный для себя день, к удивлению и ужасу собственному, призвала черта! "Черт возьми!" – вдруг вырвалось у нее. Чтобы понять весь "трагизм", всю невозможность этого, на первый взгляд, рядового происшествия, необходимо познакомиться ближе с безусловной героиней данной повести.

Распустили про одного монаха слух,

что он святой. И все даже в глаза ему говорили это.

А он все называл себя грешным

и при этом смиренно кланялся всем.

Но вот раз он кому-то по обыкновению своему сказал:

«я грешный», а тот ему в ответ: «знаю, что ты грешный».

– Он так и встрепенулся:

«как? Разве ты что-нибудь про меня слышал?»

(преп.

В шестом часу пополудни медсестра ?овской поселковой больницы Зоя Игоревна Савко, женщина знаменитая своей всегдашней альтруистической настроенностью и глубочайшей внимательностью к пациентам, женщина, что важно, замечательно благочестивая, верная прихожанка ?овского православного храма имени… просим простить, запамятовали чьего точно имени, главное, что дама аккуратнейшая в соблюдении постов, наглядный пример кротости и молитвенной сосредоточенности во время церковной службы, дома заботливая мать и крайне обходительная супруга, возвращаясь домой с работы, как-то вдруг и совершенно неожиданно для самой себя, как, кажется, и для всего мира, призвала черта! Эта немыслимая, на первый взгляд, невероятная оказия все же имела место приключиться, став следствием неудачного соприкосновения каблука Зои Игоревны с одной из многочисленных поселковых тротуарных выбоин.

– Черт возьми! – сказала она, споткнувшись.

Если бы кому-нибудь здесь представилось обнаружить страшно изменившееся лицо и, будто обожжённый раскаленною золой осенний лист, мигом покоробившуюся фигуру достопочтенного поселкового лекаря, тогда этому кому-то, несомненно, пришлось бы стать свидетелем невыразимых страданий человеческих! коих не перенести на лист, и ему же, будь он даже последний злодей в душе, не удалось бы сдержать в себе неукротимый прилив сочувствия.