Маяк, которого не было. Быль

Толстяк притушил трубку, выпрыгнул из лодки и втащил её на берег. Он улыбался, засунув руки в карманы и походил на большого ребёнка.

– Я сразу догадался, что вы не местный. Ну не только из-за удочки. Во всей вашей фигуре есть что-то такое… Готов поклясться, что вы из Пруссии. Ну как, много наловили?

– Да так себе, вы же понимаете, что дело не в количестве бедных рыбок, извлечённых из привычной среды, которых даже пожарить не получится, потому что моя жена слишком занята, а наша экономка уехала к сестре.

Смотритель маяка осторожно присел рядом.

– В ваших словах, уважаемый, угадывается философ. Привычная среда… несчастные рыбки… Это так приятно. Ну конечно, кого я ещё мог здесь встретить? Только философа, человека, так сказать. В особом состоянии души. Буддисты медитируют, а немцы ловят рыбу на удочку.

– Я философствую только когда одеваю вот эту шляпу. А вы. Синьор смотритель, философ по профессии, мне до вас далеко.

– В тот момент, когда вы решили пойти рыбачить, вы уже стали философом.

– Так вы называете человека, который просто ищет покоя, – улыбнулся немец.

– А разве мыслитель не есть просто ищущий покоя человек? Даже через буйство мысли он хочет урезонить конфликты духа. Если он умён, то размышление о простых вещах, которое, как нам известно, и есть философия, является бегством от собственной головы. И именно поэтому, я считаю, великий Ницше называл себя филологом, но никак не философом. Он боялся признаться… чёрт… да разве он чего-то вообще боялся?

– Конечно боялся.

– Ох, он был слишком ищущий, этот Ницше. Разве кто-то искал так Б-га, как он? В проклятом 19 веке на это нужно было особое мужество. Он вообще единственный верующий человек столетия. А идиоты понимали его буквально.

Немец восторженно поднял брови и протянул руку:

– Как это грандиозно – вести такие беседы с интеллигентным человеком, в такие дни, на итальянском побережье! Приятно познакомиться, Генрих Шиллинг.

Толстяк почтительно пожал протянутую руку.

– Анжело Карлуччи, друзья называют меня Сухарь.

– Сухарь?

– Да, Сухарь. Смешно, не так ли? Я располнел после Эфиопской кампании, а до этого, знаете ли, был весьма стройным человеком, женщины любовались моими лодыжками, а друзья из зависти называли меня Сухарь. Когда я прибавил тридцать килограмм, они сочли моё старое прозвище ещё более смешным.