Прыжок в ночи

И Катя, чтобы не таскать большое количество вещей, надела на детей валенки, а сапоги отдала свекру, чтобы их потом прислали почтой. В Москве, когда состав прибыл через полтора суток, утром был морозец. А к отправлению поезда к обеду из Москвы до Тынды снег растаял. Дети с трудом переставляли промокшие насквозь валенки.

Хорошо, что Катя взяла для них сменные тапочки. Пока она с детьми находилась в теплом поезде, обувь высохла. И очень пригодилась на БАМе, где перед их приездом бушевала метель, и навалило снегу по колено.

Дети, несмотря на ночь, безотрывно смотрели на заснеженные города и поселки, визжали при попадании снега от отряхиваемых шапок и шуб пассажиров, входящих в вагон с улицы и приносящих с собой свежесть и морозный воздух.

Ване было пять с половиной лет, его сестренке в поезде исполнилось три годика.

Пассажиры с умилением спрашивали у малышки:

– И как же зовут это милое создание с бантиками?

– Мавиночка.

– Это что за чудо-юдо такое Мавиночка?! Может, малинка? Ягодка такая лесная, – улыбались они.

– Никакая я не ягодка. И вовсе не малинка. Я – Мавиночка.

– Ясно, ты не ягодка-малинка, – говорил кто-нибудь из пассажиров, хитро прищурив глаза, – Давай тогда спросим по- другому. Как тебя мама зовет?

– Солнышко мое.

– А папа?

– Ласточка и птичка синичка, – склоняла головку вбок Марина.

– Ого, сколько у тебя имен! – в купе поднимался хохот.– Ну, ладно, маленькое наше солнышко, возьми яблочки тебе и брату.

Ваня тем временем злился, что Марина никак не могла научиться говорить свое имя, хотя мама посвящает занятиям с нею львиную долю времени.

– Ну, ты, Маринка, даешь! Мавиночка- Мавиночка, – кривил он лицо.– Стыдно слушать твои глупости.

– Ваня! Не злись, прошу тебя. Я научусь, обязательно, – обнимала его малышка.

– Вот и учись! Не позорь нас, – отпихивал ее руки старший брат.

Катя даже в поездке занималась со своим солнышком, чтобы дочка научилась выговаривать «р»:

– Мариночка, скажи: « Трон»

Та повторяла:

– Твон.

– Кран.

– Кван.

– Краб.

– Кваб, – у девочки к концу занятий появлялись слезы.

И так повторялось изо-дня в день. Казалось, она так и не сможет сказать злополучную букву. Катя уже стала подумывать, что не надо было называть дочку таким именем.

И вот в свой день рождения она впервые сказала то, что от нее требовали.

Она заглядывала потом в каждое купе, где ее привечали, и гордо сообщала:

– А я тепер-р-рь пр-р-равильно говорю свое имя – Маар-р-рина.