Время пресыщения. Религиозная лирика

От этого ли всё неуязвимо,

настолько, – даже звона нет в ушах.

Я всё ещё надеюсь, – будет вновь,

как только время вещее наступит,

явление, которое – любовь.

Душа найдёт, когда глаза потупит.

И всё-таки меняюсь. С кем, на что?

Вопросы остаются без ответа,

нелепые, как будто конь в пальто,

а может быть и заяц, без билета.

Да леший с ними. Я – неуязвим.

Все язвы мира не во мне, снаружи.

Не возражаю – гусь, но третий Рим

мне не спасти, и я ему не нужен.

Жизнь по спирали, кажется – всё вновь.

Крестись, дружок, чтоб мёдом не казалась,

соринкой чтобы сразу в глаз, не в бровь,

попутчицей была, а не вокзалом.

Накануне забытья

Сяду я себя забуду…

Геннадий Шпаликов

А ведь ты была права.

Захотелось мне покоя,

привыкаю забывать

сам себя и всё такое.

Вот уже, никак вчера,

позабыл, что ветер светел,

вспомнил вечер у костра

поутру, под скрипы ветел,

но полсотни лет спустя.

Стал, как малое дитя

сочинять, что годы были,

но успели полинять.

То, что вместе подзабыли,

тщетно порознь вспоминать.

В забытьи, а не из лени

стал вытягивать слова,

словно чурки из поленниц,

под названием дрова.

Несмотря, что быт суров,

я не помню облик дров,

кроме тех, что наломал.

Для чего – не понимал.

И теперь не понимаю,

когда время истекло.

Говорят, – грядёт зима и

надо людям дать тепло…

Жаль, хотя не для укора,

забывает голова

твои тёплые слова

посредине разговора,

а из глубины двора

начинает ухмыляться

расставания пора,

где секунды долго длятся,

доползают до минут

и секут, секут, секут

прежней памяти края

накануне забытья.

А совершенства нет

Явилась заполночь, украдкой

и тихой сапою зима,

рулон внесла из ваты сладкой

и расстелила на дома,

на переулки, огороды,

хватило даже на большак,

слюдою высветлила воды,

крахмаля обступивший мрак.

Но, миновав седой рассвет,

растаяла степенно вата

и в полдень стали торовато

ручьи сплавлять её в кювет.