Других у Бога нет

Перейдя к полу, он с удивлением отметил, что коричневая плитка положена хорошо, швы ровные и пропорциональные, а плинтуса, выполненные из обрезков этой же плитки, в некоторых местах «дышат», и при определённых усилиях их можно будет оторвать.

Через несколько часов и четырёх смен воды в ведре он почувствовал усталость. Сэндвич, любезно подаренный полицейским, лежал на столе и предательски настаивал на том, что работу пора заканчивать. Глеб вымыл руки, заправил лежак, и только хотел с наслаждением перейти к еде, как дверь его камеры отворилась, и «тридцать третий» жестом позвал его на выход.

Полицейский участок оказался очень маленьким. Выйдя из камеры, Глеб сразу оказался в коридоре, из которого одна дверь вела в комнату для допросов, вторая – в дежурную часть, а третья – на лестницу между этажами.

– Стой! – Услышал он команду. – К тебе пришли адвокат и жена. Напоминаю: ты ничего, ни листочка, ни записки какой не должен передавать без моей проверки.

Открыв дверь перед Глебом, он отошёл в сторону, пропуская его в комнату.

Маруся была в белом платье. Кудрявые волосы струились по плечам, розовые щёки выдавали волнение, улыбка скользила и пропадала, взгляд растерянно искал поддержки.

– Ты сюда садись, – указал «тридцать третий» на стул справа от письменного стола. – Вы – сюда, – показал он жене на стул слева, а сам величественно устроился в торце.

Адвокат, оставшись без стула, улыбнулся и вышел из комнаты.

Сначала, не зная, как вести себя в подобной ситуации, они рассматривали друг друга; потом, медленно бросая взгляды на полицейского, протянули руки навстречу друг другу.

Прикосновение принесло им радость и облегчение, Маруся выдохнула напряжение и стала говорить.

Она рассказывала, как, вернувшись домой, увидела на крыльце дома соседей, как поддержали и помогли они своим присутствием. Как страдала от последствий обыска, как не могла спать, вздрагивая от каждого шороха, как готовила ему еду… Она говорила, торопилась, стараясь скоростью слов сказать о своих чувствах.

Глеб гладил её пальцы, пробовал вклиниться в монолог, но понимая, что это невозможно, улыбался.

«Тридцать третий», сидящий в торце стола, какое-то время крутил головой, переводя взгляды с одного на другого, потом неожиданно поднялся и, ничего не говоря, оставил их наедине. Не закрывая за собой двери, он вышел в коридор, где у жестяной банки, служившей пепельницей, курил адвокат.

– Ничего не понимаю, – сказал он, закуривая, – и кто это только придумал.