Клетка

От строителей домов не осталось даже места. Слышал я слова Имхотепа и Хардидифа, изречения которых у всех на устах, а что до мест их – стены их разрушены, этих мест – как нет, их не бывало. Никто не приходит от них, чтобы рассказывать о них, поведать об их пребывании, чтобы укрепить наше сердце, покуда вы не приблизитесь к месту, куда они шли».

    «Песнь арфиста из папируса «Харрис 500», Ср. Царство.

Роман «Клетка» Саши Кругосветова – это явление. Кстати, возможно, роман будет переведен на немецкий, чешский и английские языки, что, мне кажется, очень правильно.

Именно тогда можно будет начать большой дискурс.

А уникальность вот в чем – текст написан на грани модернизма и постмодернизма. И это действительно уникальный опыт.

В конце моей статьи мы расставим все точки над «ё», а пока небольшое отступление.

Саша Кругосветов родился в 1941 году, его предки пережили тяжелые времена войн, революций, репрессий, арестов и процессов. Начало и середина советского времени – это череда непрерывных процессов над социально чуждыми элементами, над «вредителями», над военными, над врачами, над евреями, над отдельными гражданами.

Даже в гитлеровской Германии люди не держали в квартире специально собранный чемодан на случай, если за ними придут. В СССР он назывался «тревожный чемоданчик».

Советский человек был уже виноват в том, что родился.

«Был бы человек, а дело найдется», – говорят в России до сих пор.

XX съезд КПСС и развенчание культа Сталина – не принесло облегчения.

До этого зло было бесплотно, но теперь его назвали, а страх остался, а вместе с ним – чувство вины.

Страх дрейфовал в умах людей и заставлял скрывать мысли и говорить восторженные речи. Страх заставлял ликовать от свершений и планов партии.

А кто-то, напротив, позволял себе тихий бунт: слушал по ночам «Голос Америки», обсуждал на кухне шепотом существующий порядок, травил запрещенные анекдоты. Но страх давил на плечи, вгрызался в шею. Боялись доноса, боялись, что подслушают.

Подсознательно люди чувствовали вину!

И доносы на них писали. Часто тоже со страху.

Хуже всего тем, кто открыто объявил войну власти, – «диссидентам». В конце концов, они стали виноваты в любом случае – и если сдались, и если дошли до конца. Парадокс, но это так.

Если люди ломались, то их обвиняли в малодушии; если проявляли твердость, то о них говорили как о законченных эгоистах, которые погубили своих родственников.