Земля, моря

Не видно, впрочем, ни царя,

Ни сколько внятного правленья –

Но не болтай об этом зря:

Тут не слабеют с солнцем тени.

Тут лучше не любить того,

Чего никто не понимает,

Тут лучше не любить того,

Кто всем тебя напоминает.

Удобно поспешать во тьму

Со всеми сообща и в ногу,

Угодно ставить здесь тому,

Кто всех убил, свечу, как богу.

Когда-то думал я: сам мрак

Облюбовал себе столицей

Страну, где я живу, дурак,

С надеждой: вдруг все прояснится.

Не прояснится. Но найти

Здесь повелителя кошмара –

Пустое дело, хоть верти

Всю жизнь свою гадальный шарик.

Где он? Где дьявол? Покажись!

Тут только толпы месят глину.

И лучше не спускаться вниз –

Обратных нет греху тропинок.

Как и новинок, как и роз,

Не унесенных от могилы,

Не перепроданных за грош

Влюбленным – глупеньким, но милым.

Тут лучше не прощать врагов,

И долго жить, и много помнить,

И втайне чтить своих богов,

И брезговать всем безосновным.

А может быть, уйти навек,

Найти себе страну подальше,

Где жив иначе человек:

Вчера – старик, а завтра – мальчик.

Легенда

Мне жалко Пушкина. Ты видишь,

Как он идет в свою пустыню,

И ни следа нет серафима –

Все сплошь скотина на скотине.

Молчанье мертвых переплетов

И маятник, что бьет все мерней…

А ведь он знал про Аполлона –

Единственный из нашей черни!

Но все – тоска, и нет надежды,

Которая б сбылась как надо.

Кровит патриотизм невежды,

И от оскомин до услады

Не совершится путь обратный,

И колесо нейдет на площадь,

И главный бес – ямщик брадатый,

Впрягает бледную повозку

В полуживых коней кошмара:

Глаза навыкате, как пули,

И все не так, и все непарно,

Как будто тяжко все уснули,

Как будто полмира украли –

Но незаметно, непонятно,

Как будто белую задрали

Рубашку над раненьем ратным.

Наполеон идет – не лекарь!

Он отомстит, кровавый призрак,

За жалость продолженья века,

За недопониманье сдвига.

Ведь многие над ним смеялись

И тешились своею ложью.

Иных уж нет. А те – те пали,

И русский бог давно низложен.

Последним – старец, повторивший

Все, что придумали поэты:

Однажды тихо с дому вышел –

И умер далеко и в бреде.

Как ни кидались к вере, к мере,

К иконе, к самодержца шпаге –

Разили благовесты серой,

Причастья – порохом и брагой.

А Крит, а Эльба, а Елена –

Одно в веках.