Харон

Вот и сейчас, глядя в черный провал окна, обронил мрачно:

«Здравствуй, здравствуй, черт мордастый». И непонятно чему улыбнулся, потянулся за сигаретой, но раздумал курить. Нашел под столом початую бутылку «Столичной», плеснул себе водки в кубастенький стаканчик. Выпил молча, закусывая черствой краюхой хлеба.

Мысли путались и мешались. Картины из прошлого с удивительной быстротой сменяли друг друга. Мелькали шумные разноязыкие города, унылые, словно бы придавленные нуждой деревни, разноцветные семафоры и полосатые шлагбаумы, издали похожие на долговязых арестантов, и бесконечные ухабистые дороги.

Не было только людей. Одни мавлоки – тучи мавлоков, звенящих в воздухе, кружащих перед самым носом и как бы норовящих залезть ему под воротник рубахи. Но скоро картина стала проясняться. И он увидел искривленное усмешкой, с оттопыренной нижней губой женское лицо, которое вдруг отчаянно заголосило:

«Не целуй меня, я не Богородица. От меня Иисус Христос все равно не родится».

Он поперхнулся, сплюнул на пол.

«Врешь – не возьмешь!» – произнес гневно.

И снова все замелькало и закружилось перед глазами. Он тряхнул лохматой, в жестких седых кудрях головой и с силой ударил себя кулаком в грудь. Спустя минуту показалось, что на подоконнике сидит безногий старик с гармошкой.

«Ну, чего ты, играй!» – крикнул нетерпеливо.

«А пошто бы не сыграть? Можно и сыграть,» – глухо отозвался старик, и, растянув меха, затянул лихо:

«Моя милка бравенька, как бутылка маленька. В ичиги обуется, как пузырь надуется».

Когда, где, в какую пору он впервые услышал эту разбитную частушку? Почему ничего не осталось в памяти? Одна пустота – всесильная, цепкая, затягивающая в неизвестность.

«Ты, случаем, не с Байкала?» – спросил у старика, но тот ничего не ответил и стал медленно растворяться в воздухе.

О, Боже, отчего они все уходят, почему никто не хочет поговорить с ним?.. Иль мавлоки уже взяли его душу?..

А старик наверняка из карымов. Лицо у него братсковатое, скуластое.

Ему так хотелось поговорить с ним. Он даже знал, с чего начнет…

«Перво-наперво Господу надо поклониться и лоб перекрестить, – говорил ему дед, когда собирался на море. – Байкал не любит легкого к себе отношения. Иной раз сплавку начнешь, не успеешь оглянуться, как волна идет с бегунками».

Он хорошо знал, что это такое. Все живое в ужасе разбегалось, спеша укрыться в тайге и в скалистых расщелинах, когда на гребнях волн появлялись узорчатые полоски пены.