Нескладуха

Шурка прыснула, представив такое зрелище:

– Да он же за руку боится взяться, не то что…

– Неужто и не поцеловал ни разу?

– В ухо. Ха-а! И то чуть не умер от страху.

– Во фраер!

– Да, как-то выскочило у меня такое, а он говорит: фраер не плохое слово. По-немецки это «жених» от «фрайе» – свободный человек. Представляешь?

Кочелабов не ответил. Замерев, всматривался он в глубокий след чьей-то ноги, где трепыхался серый комочек.

Когда Кеша осторожно достал из ямки мокрого взъерошенного воробья, тот едва привстал на ладони и повалился на бок.

– Э-э, браток, да ты продрог весь. Эк тебя угораздило? От кобчика что ли спасался?.. Шурик, найди-ка ветошь помягче.

Кеша сноровисто спеленал тельце сухим тряпьем, из которого торчала лишь взъерошенная воробьиная голова, и почувствовал, как благодарно притихла под его пальцами птаха.

В обеденный перерыв Кеша накрошил подопечному хлебных крошек, но тот подношение не принял. Сидя на краю бетонного перекрытия, воробей дремотно покачивался.

– Чив! – решил взбодрить своего питомца Кочелабов. Очень похоже у него получилось.

Воробей приоткрыл глаза и опять задремал.

– Квелый совсем, бедолага, – заключил Кочелабов. Ничо, оклемаешься, помереть не дадим.

Шурка принесла из буфета пряников и две бутылки лимонада, для себя и для Кеши – вот тебе и обед. Умяв приношение, вовсе взбодрился Кеша, а уж после того, как спросила Шурка, и вовсе глазами засверкал:

– Мебель-то какую поставишь?

– У-у-у!.. Мне бы только ключи получить, а там, ехор-мохор, хоть на голом полу улягусь.

– Денег-то где возьмешь?

– Гроши найду. На пальто вон берег, обойдусь. Наша порода северная.

Вот и солнце показалось, приласкало сварщиков, сидящих на штабеле сосновых досок. И тотчас с бетонного карниза раздалось робкое:

– Жив!

Взъерошенная воробьиная голова, покачиваясь, тянулась к солнцу.

– Эй, ожил, да? – обрадовался Кеша.

– Жив! Жив! – увереннее раздалось сверху.

– Чирикнул и Кочелабов, по-птичьи склонив голову.

Воробей помолчал, нацелясь на спасителя темной бусиной глаза. Перетряхнул свое взлохмаченное пух-перо так, что едва на ногах устоял, и зачирикал еще громче. Так они и повели вдвоем свою песню.

– Жив-жив-жив! Жив! – дурея и захлебываясь от счастья, славил жизнь воробей.

То скворушкой, то дроздом вторил ему Кочелабов, засвистел, зачоркал, застрекотал, багровея лицом и вдохновенно посверкивая глазами.