Среди пауз и многоточий (сборник)

Огромная серая книга, увы, не читалась,

И бронзовый дед всё смотрел не на внучку,

а вдаль.

И женщина в белом у входа тревожно прощалась,

Но слёз не роняли, а просто застыли

глаза, как миндаль.

Татарская слобода

Не кончайся, живая вода,

Не теряйся, не тай слобода,

Погоди, погоди истончаться,

Оставайся такой, как всегда.

Пусть тропинки уводят в кусты,

Полумесяц сменяет кресты,

Деревянные ставни щебечут,

И окошки сияют чисты.

Пусть белеет берёзья кора,

Запах хлеба летит со двора,

И мальчишки от счастья смеются,

И поют соловьи до утра.

Не кончайся, живая вода,

Не теряйся, не тай слобода,

Погоди, погоди истончаться,

Оставайся такой, как всегда.

* * *

    Папе

1

И вновь – один и тот же сон,

Он возвращается ко мне:

«Я снова дома, я спасён,

Я – наяву, а не во сне…»

И я твержу: «Не отпущу,

Не для того тебя ждала,

Чтобы теперь отдать врачу,

Чтоб снова вечность, снова мгла…»

Но сон тревожен, зябок сон,

Объятья наши непрочны,

И постепенно тает Он,

И нет надежды верить в сны.

Но ускользающей рукой

Он очень долго машет мне:

«Я снова рядом, я с тобой,

Я наяву, а не во сне…»

2

И редкий ребёнок так любит отца своего,

И редкий отец свою дочь обожает настолько.

И было так солнечно, так невозможно светло…

А стало темно-необъятно, неправильно-горько…

3

А вместе мы были не так уж и долго,

Неполных четырнадцать лет.

Но живы Барас и мышонок Иголка,

Нетронут его кабинет.

4

В руке – венок, в ресницах – дождь.

Зачем отца хоронит дочь?!

Нельзя, нельзя! Живой, живой! —

Венок летит по мостовой —

Его отталкиваю прочь:

Зачем отца хоронит дочь?!

Зачем, зачем? Нельзя, нельзя!

Очнитесь, скорбные друзья!

Нельзя, нельзя, наступит ночь!

Зачем отца хоронит дочь?…

Но бьётся в голове, как мяч:

«Я не умру.

Разговор с Богом

– Пройдя сквозь горнило беды,

Ты станешь Сверхчеловеком.

– Ответь, для чего мне это?

Я этого не хотел.

Я правильно жил – как умел.

Я вовсе не жаждал боли.