А я до сих пор жива. Исповедь особенной мамы

И, когда они вышли из магазина, Димка подхватил Юлю на руки и закружил, говоря:

– А мы Юльке купили босоножки, ура!

Сразу узнала в этом сына. И другой случай. Димка обещал, но не приехал вовремя, Юля обиделась. Разувшись в коридоре и окликнув Юлю, он понял, что надо исправлять ситуацию. У Юли жила болонка Жужа. Дима позвал собачку. Встал на четвереньки и так они пришли к Юле просить прощение. Вдвоём. Как тут не улыбнуться и не простить? В этом был весь мой старший сын.

Боль у сердца такая жгучая.

И живу я сейчас, как в бреду.

Всю себя я совсем измучила.

Не могу без тебя. Не хочу!

Засыпаю, как падаю в бездну.

Утро снова, но нет тебя, сын.

Где-то там голубая вечность.

В ней ты бродишь уже один.

Я молюсь и прошу у Бога

Дать покой твоей светлой душе.

Но какая тебя ждёт дорога?

И придёшь ли опять ко мне?

Я не знаю, как выжить с этим:

Нет тебя на земле мой сын.

Нет тебя. Но живёт планета.

Солнце ярко и неба синь.

Не хотел уходить, я знаю.

Столько планов оставил здесь.

И опять я свечу зажигаю.

Нет тебя. Но, а я – то есть?

После больницы закрылась в себе. Только я и моя боль. Другого чувствовать не могла.

Однажды проснулась с таким ощущением, что сын мой ЖИВ! До физического ощущения. И такое облегчение – камень с души вниз… Мне всё приснилось. Это моё горе, эта моя безнадёга, эти рыдания в подушку, эти сочувствующие взгляды соседей, эти мои дни и ночи в одинаковой темноте… Господи, СПАСИБО! Вздох. И всё закончилось.

Лишь солнца луч скользнёт украдкой

Ладошкой тёплой по лицу,

Я просыпаюсь с мыслью сладкой,

Что ты – живой! И я живу.

Но пробужденье – есть страданье.

Ведь я к реальности вернусь.

Твои глаза – напоминанье.

И не излить из сердца грусть.

А жить мне с этим где – то Вечность…

Как будто я спасти могла…

Твоя извечная беспечность,

Лишь чёрный цвет приобрела.

Мой милый сын, я всё не верю,

Что нет тебя здесь на земле.

Я буду ждать, откроешь двери.

Из темноты шагнёшь ко мне.

Постоянная боль, которая не отпускала ни утром, ни днём, ни вечером, ни ночью, разъедала мне душу, как ржа, и рвала моё уже разорванное сердце в более мелкие кусочки. Я могла идти по улице, остановиться и завыть в голос. Со стороны выглядело, как сумасшествие. А потому пыталась быть одна. Всегда.

Павел сделал у Димки на погосте скамью. Но мне на глаза не показывался. Оставил меня. Не понимала, но приняла.