Детство Лапиндрожки. Мемуары 1949–1955 гг.

 – Мы сейчас покажем вам сюрприз.

Она взяла на ручки Виталика и пошептала ему, – ну давай, – мишка косолапый…

– Мика лапапый поле леле, – рассказал Виталик стишок про мишку.

– Надя! Когда вы успели, – обрадовалась тетя Вера. – Я ему рассказывала этот стишок, а он не хотел повторять.

– Вот! Мы тоже очень умненькие, правда, Виталек, – мама поцеловала Виталика и он запрыгал и забегал, весело подшибая мячик.

Я могла бы рассказать стишок лучше, с выражением и топнуть в конце ножкой, еще и песенки спеть, но взрослые принялись играть на гитаре и петь свои песни, про бродягу, про перелетных птиц и про горе горькое, которое, шлялось по свету.

Я села на пол и стала с Виталиком играть в юлу. Около печки лежала коробка спичек. Взрослые были заняты, а я, забыв обо всем, снова получила в распоряжение коробочку. Открыв ее, я стала рассматривать шоколадные головки спичек.

– Шоколадка?! – подумала я, и сунула спички в рот, стараясь быстрее слизать их коричневые головки. Но, это был не шоколад! Спички оказались не вкусными. Тогда я попробовала чиркнуть ими, чтобы зажечь бумажку в печке. Но, спички, к счастью, размокли и не зажигались.

Тогда я бросила коробочку, вытерла ручки о платье и пошла, попросить кисель.

– Это где ты так измазалась, посмотрела мама на мои ручки и ротик. Ты что спички ела! – ужаснулась она.

Я заорала от неожиданности, что меня снова застали за преступлением, и от страха, что отравлюсь, и от стыда, что сделала не правильно и попалась.

– Надя, не пугай ребенка, – сказала тетя Вера. Ничего с ней не будет, только пропоносится.

– Беспечная ты, Верка! – сказала мама, вытирая мне рот, и давая воду, чтобы я выплюнула ее, вместе с оставшейся серой.

– Спички детям не игрушка, я вот тебе по попке дам! – сказал дядя Паша.

– Не трогайте мою Люсеньку! – спасла меня мама, она больше не будет! Не будешь, Лапиндрожка? Нельзя баловник, ты еще маленькая. Будешь большая, тогда я тебе дам спички. Потерпи, когда вырастешь.

– А я и сейчас умная и все понимаю, – подумала я. Но, при чужих, я не давала волю капризам. Это я могла проделывать наедине с мамой, и я смолчала, и стала тереть глаза.