Заметки на полях происходящего

Можно даже не перебирать ногами – толпа сама вынесет тебя на платформу. Приезжаю в офис. Забываю. В обед спускаюсь на эскалаторе, и… тот парень навстречу. И пристально так на меня смотрит. Потом кивает. Наверное, его мысли: «А эта та самая, которая прижималась ко мне в метро». Мои мысли аналогичны. Социальная паранойя. Да. Да.

32. ***

Их у меня было много. Первым был, конечно, бельгиец. Можно сказать, венец коллекции. Он был надежным, как истинный европеец. Меня смущали некоторые его выкрутасы и то, что я не могла угодить ему в одежде.

Потом было несколько русских. Но это было жалкое подобие бельгийца. Пара русских пытались вести себя достойно, но они ненадежны. И спорить тут я буду до хрипоты. Никаких русских.

Один залетный грек, с которым я рассталась в Германии, и два непонятных ярких бразильца.

Каждый из бразильцев повеселил меня недолго, и, обняв на прощание, я отправила в отставку сначала одного, а потом, через некоторое время, второго – его родного брата.

Был один неприметный немец, к которому я толком не успела присмотреться.

Затем я влюбилась в жгучего итальянца. Как сейчас помню, мы встретились в Риге. Просто невозможно меня было оттащить от него. Не знаменит и не престижен, но мне это было неважно. Элегантный, стильный. Но первая же наша совместная поездка в Москву привела к трещине в отношениях. Мы иногда проводим с ним один-два дня, но я пребываю всегда в некотором напряжении.

А потом я влюбилась в еще одного итальянца. Слово «страсть» здесь уместно. Он яркий, притом выносит мои краткие измены, легок в общении, понятлив, и объем его терпения просто безграничен. И, что важно, к нему с уважением относятся даже посторонние люди. Я думаю, что мы, конечно, расстанемся, ничто не длится вечно. И я заведу себе другого итальянца.

Вот так и живем с Roncato. К Samsonite я больше не вернусь. А с чем путешествуете вы? Может, есть кого потестировать? Что порекомендуете?

33.

Еду на урок танго. Вечер. Морось. Темнота. Санкт-Петербург. Переход подземный. В нем, как всегда, как и в голодные 90-е, как и в сытые 2000-е, как и в непонятные 2010-е, стоят люди, находящиеся на грани выживания. Торгуют. Нитками, тапочками, ерундой всякой.

Стоит старушка, выкладывает игрушки грошовые, мягкие. Обычная, в очках-«линзах», вязаной шапке, теплых ботах под названием «дожили».