Угнетение

По техническим мелочам: кто будет моим соседом,

как я поведу себя среди незнакомых людей,

что делать в Санкт-Петербурге – я уже тону

в этой суете,

как рыба в воздухе…

И солнце, которое зашло – и чай, который мне заварили а я не выпил —

все это прошло мимо меня, уже стоящего на рельсах,

уже катящего свой состав по направлению к городу. Я думаю,

что будет,

если на подъезде к Питеру

я увижу ядерный гриб:

вырастающий из маленькой шоколадной коробочки словно коралловый риф в ускоренной съемке,

что будет,

если наш поезд продолжит двигаться

по направлению к моим сгоревшим родителям и друзьям, а я

буду в этом поезде, и его снесет

и все, что у меня будет – это флэшка со стихами, которую не на чем воспроизвесть.

Я был бы рад, если бы в момент, когда Питер разнесет на радиоактивный пепел,

я был здесь, и слушал истории деда о том, что пепел от сигарет

раньше сыпали в раны и они хорошо заживали.

Я уходил в лес, сжигал бревна и думал,

неужели любой огонь – разведенный то тут, то там,

от газа или от зажигалки, от бензина или от освежителя воздуха —

это часть единого Огня? А луна?

Она та же там, в Питере,

что и здесь, прощающая меня за то что я ее забываю?

Не знаю.

    Июль-Август 2017

Отъезд

Отъезд.

Уже?!

В последнюю ночь я заметил, что пишу как тупые юные женщины,

и большую медведицу прямо над домом соседей напротив,

белым, который переделывают в новый фасад, утепляя

и где всегда горят зажалюзенные окна на первом этаже,

часов до двух-трех.

поздороваюсь (или нет) со своими соседями.

А вдруг они меня убьют?

Я не пишу: вдруг их убью я —

я знаю, что нет, ибо сил мне не хватает даже на то,

чтобы молча справиться с отъездом или чтобы должно его описать.

Переходит из одной строчки в другую

стержня, струи невидимая связь —

я пишу верлибр без разделения на строфы,

я пишу абзацы, разделяя ими любовь.

Я вижу любовь как колбасу между двух слоев бутерброда:

вот я – вот Чайковский – а вот между нами колбаса.

И время – вегетарианец, который ест только булку.

Ах – было бы слишком романтично!

Если бы было так. На деле же

я слабый испуганный мальчик,

боящийся ехать один.

Боящийся встречаться с людьми, которым когда-то наговорил гадости,

боящийся идти в школу и снова отвечать у доски,

боящийся что снова будет бояться писать, снова будет целыми днями тушеваться

в приступах неведомой хандры.