Две части целого

Короче, если внешний наблюдатель или марсианин станет наблюдать меня в квартире, даче или на работе, он не догадается, что это происходит в Челябинске.

Только вдоль пешего пути что-то проступает в дальнем свете.

Да, конечно, город все время подает сигналы – шумы, дымы, запахи и коммунальные счета. Но это всего лишь тихий скрип повседневности.

Там, куда я вложился всерьез, города нет. Вернее, почти нет.

И пока в собственном серьезном вложении решается только частный вопрос, а общий возникает лишь попутно, город остается родным, в смысле привычным, но безликим.

И только когда нам случится встретиться с мыслью о городе, ее раскрыть, понять и просветить собственное присутствие в теле «город», в том числе, осознать необходимость и незаместимость своего личного усилия, и, соответственно, его приложить, произойдет чудо перевоплощения. Те самые отдельные дома, дворы, школы, дороги, трубы и «пожарки» родятся вновь, но уже как части единого и живого целого, которое как всякое живое обладает собственной уникальностью и неповторимостью, то есть, лицом.

Глава 1. «Когда я был маленьким в детстве»

Когда я был маленьким в детстве, отчетливо понимал, что человечки не могут жить в киношном экране, поскольку он очень плоский. Другое дело – телевизор. Там-то они вполне могли прятаться до 20.45. Как тетя Валя с Хрюшей, к примеру.

На дне рождения бабы Поли, папа сказал, что человек произошел от обезьяны.

– И я? – спросил маленький детский я.

– Нет, – рассмеялся папа, – ты от нас с мамой.

– Тогда, ты?

– Нет, – продолжал смеяться папа, – я от деда и бабы Поли.

И тут до меня дошло.

– Баба Поля, – крикнул маленький детский я радостно, – она от обезьяны!

Как пережила сей радостный день рождения баба Поля, уже не помню, но меня все-таки сильно не наказали. И это была правильная педагогика, ибо эволюционная теория во всем блеске и собственной полноте в маленьком детстве дается далеко не каждому и далеко не сразу.

В те небольшие годы, некоторые ненавязчивые взрослые изводили меня вопросом кого я люблю больше, – маму или папу.

То, что «папа-мама» есть самое-самое все, я ощущал как непреложную и неразложимую достоверность, и отличие «папы-мамы» от остального ландшафта понимал.

Но вот, как различить больше-меньше и выделить отношение к каждому, не разумел совершенно, оттого впадал в ступор всякий раз, когда задавался подобный вопрос.

После очередного субботнего чая с коржиками, я признался в своих мучениях бабе Поле.