Тайна института

Неожиданно для всех, положив маленькую ручку на плечо Стеши, снова залившейся слезами, она заговорила со свойственной ей пылкостью:

– Стеша, милая, утрите ваши слезы… Перестаньте плакать. Девочка – не вещь какая-нибудь. Ее нельзя выкинуть за дверь. Послушайте, я придумаю что-нибудь… Мы посоветуемся с классом, а потом решим. Но только покажите нам девочку… Приведите ее сегодня ночью в дортуар в одиннадцать часов… Слышите, приведите! Мы все так любим детей, мы обязательно займемся ее судьбой… Бедная детка… Вот что: ее надо приютить у кого-нибудь из наших родных… Мы попросим, мы устроим.

Только дайте подумать… Так сразу нельзя… Да не плачьте же вы, ради Бога! Ваше дело далеко не так плохо, уверяю вас.

И тонкие пальчики Ники ласково погладили белобрысую Стешину голову.

Стеша упала к ногам девушки и обняла ее колени.

– Барышня… Ангел наш… Золотенькая… Не знаю уж, как и благодарить… Век не забуду участия вашего… – зашептала она, ловя и целуя руки Ники…

Та, вспыхнув до ушей, проворно отдернула пальцы.

– Как вам не стыдно, Стеша. В ногах валяетесь, руки целуете! Срам какой! Терпеть этого не могу, – сердито проговорила Ника и, видя смущение проворно поднявшейся на ноги Стеши, добавила через мгновение уже более милостивым тоном:

– Теперь ступайте к «ней», Стеша, а вечером, когда фрейлейн Брунс уйдет к себе, тайком приведите к нам вашу малютку-племянницу… Нашей дортуарной прислуги не бойтесь, мы уговорим Нюшу, и она нас не выдаст… А пока до свиданья. Помните, ждем ровно в одиннадцать часов… Идем, mesdames, в класс.

До звонка к чаю осталось немного, – обратилась Ника к подругам.

И вся гурьба девочек с присоединившейся к ним Хризантемой, успевшей за это время нажарить едва ли не целый фунт сухарей, помчалась вниз, на второй этаж, где находились классы.

Там оставалось все по-прежнему. Августа Христиановна Брунс сидела на своем обычном месте за столом кафедры и вязала крючком бесконечное вязанье. Класс готовил уроки. Некоторые украдкой читали, иные писали письма родным или тихо переговаривались между собой.

Возвращение в класс «кучкой», как это называлось на институтском языке, было немыслимо. Тогда Алеко, она же Шура Чернова, не менее отчаянная, чем Ника Баян, первой вошла в класс. Остальные оставались в коридоре за колоннами. Шура приблизилась к кафедре и произнесла с самым невинным видом:

– Фрейлейн, какая-то дама встретила меня в нижнем коридоре, когда я шла из лазарета, и просила вызвать вас.

Лицо Скифки вспыхивает от неожиданности.