Под знаком водолея

Я не успел натянуть на нос одеяло, как раздался стук в дверь. Никто не мог явиться ко мне только потому, что не было у меня девушки, а близкими друзьями обзавестись не успел. И если это не Францевна, то пришли гости к Мишке. Пусть он и открывает.

Но Антипенко уже храпел. Как же мгновенно он засыпает!

Стук – тихий, осторожный – повторился.

– Миша! Проснись! – крикнул я.

– Что? – недовольно спросил Антипенко.

– Стучат…

– Ну и что? Открой!

– Но это, скорее всего, к тебе.

– «Скорее всего», «скорее всего», – раздражённо бурчал он.

– Так она же старая! – подтрунил я.

– Молчи уж, умник! Кто там? – Мишка выставил ухо в сторону двери. За дверью молчали. – Хороши себе шуточки на ночь глядя!

Он открыл дверь и скрылся в коридоре. Я слышал лишь приглушенные голоса: Мишкин и женский. Женский голос был жалким, умоляющим. Мишкин же сердитым и почти лающим. Неужели явилась в десять вечера его новая любовь, а Антипенко выйти на улицу, проводить её ленится? Так и есть! Через три минуты, со злостью хлопнув дверью, Миша вернулся в комнату.

Гостья не ушла. Слышно было, как кто-то всхлипывает в коридоре. Антипенко же завалился опять в кровать.

– Кто там плачет? – не выдержал я. – Ну и толстокожий же ты слон!

– А что? Ты прикажешь мне нянькаться с этой дурой Зойкой?

– Не мог поговорить с ней по-человечески, расставить все точки над «и»?

– А я как говорил?! – разозлился Антипенко. – И так и сяк уговаривал топать домой, пока ещё детское время.

– Надо же что-то делать… У девушки нервный срыв.

– Девушкой она была в детском саду! Если тебе её жалко – иди, успокой, вытри слёзки!

Мишка укутался в одеяло, как в непробиваемый панцирь, отвернулся к стене. Услышав, что я поднялся и одеваюсь, буркнул:

– Свет не забудь выключить, уходя, великий гуманист!

Подошёл бы к нему, врезал по его заносчивой роже! Да разве поможет? Только устроим драку, из-за которой Францевна сгонит обоих с квартиры.

Я вышел в коридор, освещённый тускло горевшей под потолком и засиженной мухами электрической лампочкой. Панели в нём были окрашены в тёмно-зелёный ядовитый цвет. На их фоне особенно жалко смотрелась ссутулившаяся девичья фигурка в насквозь промокшем лёгком белом плаще. Словно надломленная, склонённая долу берёзка, Зоя прислонилась к стене и тихо, но безнадёжно плакала. Видно было, что горе её неподдельное.