Сказание о Джэнкире

Ермолинский плевать хотел на любые запреты! Едва назревала опасность провала плана, – на Онхой выбрасывали сварганенные из разного сброда и швали, уголовничками тоже не брезговали, бригады старателей… В общем, Онхой стал чем-то вроде амбара, куда заглядывали при крайней нужде. Нужно признать, Хозяин пользовался тайной кладовой аккуратно: намоют недостающее золото – ша! Вот так что ни сезон и перекрывал план с лихвой. И слава о нем гремела аки трубы иерихонские… – Прижег потухшую папиросу.

– Что же, все молчали?

Зорин, усмехнувшись:

– Может, и не все.

– Да, конечно… – обжегшись только что, не посмел касаться этой темы. – А что с ним стало позже?

– Что и должно было: на белом коне, сияя орденом, въехал в Белокаменную. Уверен теперь и раньше подозревал, что о разбойничьих замашках Ермолинского прекрасно знали и руководители Дальстроя.

– Ну, это уж вы слишком, дорогой Михаил Яковлевич!

– Э-э, дорогой Мэндэ Семенович, не притворяйтесь непорочным ангелом! Ворон ворону глаз не выклюет.

Вздрогнул от неожиданности. Не он ли, Зорин, подслушал его разговор с Евграфом Федотычем? Нет… Не может быть… И не похож на ясновидящего!.. Отмахнул подозрения. Благо, и неясны были. Так, смутное что-то, расплывчатое.

– Нда, история! Ну его к ляду, этого… – запнулся, вылетела прохиндейская фамилия.

– Ермолинского, – подсказал Зорин.

– Вот именно, – Кэремясов огорченно вздохнул. И облегчение было в дыхании. – Так, значит, Михаил Яковлевич, ничего присоветовать не можете?

– К сожалению, Мэндэ Семенович.

– Что ж на нет, как говорится, и суда нет. У якутов существует пословица: «Что не осилит топор, осилит совет». Придется еще раз встретиться с народом. Надо мобилизовать коммунистов на борьбу за выполнение плана. Нужно всем без исключения – от простого рабочего до директора комбината – проникнуться одним духом, одним стремлением.

– Дай-то бог!

– Не бог! – Кэремясов вырос над столом. – Мы, коммунисты, должны этого добиться!

– Да и я сказал в том же смысле.

Аудиенция была закончена.

– Мэндэ Семенович, к телефону! – возник в селекторе голос Нины Павловны.

Кэремясов болезненно поморщился. «Могу хоть на минуту дать ему передышку?» – всем несчастным видом умолял о пощаде.