Первое отражение. Повесть, рассказы, киноновелла

Но она была нормальной, я сейчас всем заявляю – нормальной!..

– В леске волшебник живет, серебрится, серебрится. На леске он танцует, танцует и поет.

Торопливо застегивались пуговицы на искусственной шубке, оправлялся шарф:

– Уволят меня к чертовой матери, кто кормить будет, этот ничего не зарабатывает, одни копейки, крупы подорожали, молоко…

– Мы вместе пойдем? Вместе? – и так вдруг заглядывала ей в глаза, что та вздрагивала. – Туда?

– Мам, я готова, – влезала я.

– Выходим, – а лицо спрятала! Что-то она в те годы понимала, что потом заставила себя забыть, что перекроила, подшила под принятые размеры.

На улице всегда начиналась жуткая истерика. Сестра словно терялась, всё спрашивала про свой «лесок», ее тревога росла, и она начинала орать низко, как загнанный зверь: «Обманщица! Сука!» Откуда она, будучи дошкольницей, начерпала таких слов? Как нашлась их употребить?

Успокаивались только в автобусе. Там обязательно – окно (иногда приходилось умолять, чтобы уступили место, иначе ор начинался опять).

Носом прижималась к стеклу, когда ехали мимо храма, пыталась облизать купол. Мы обе были некрещеные в детстве. Меня потом привели в церковь, а ее и затащить не смогли. Стояла, потерянная, шептала: «Нет, нет, нет».

Занавески вторили этому звуку, мешая складки, поднимая подолы, в светлом, пылающем полете.

***

Праздники всегда были чем-то омрачены. Почему же вспоминаю о них теплее, чем о проведенных вне семейного круга? Почему не хватает теперь полноты ощущений?

Страдали мы все, но страдание в детском сердце смешивалось с ожиданием волшебства – появлением новых вещей, людей, которых редко увидишь в обычные дни, да еще и нарядных, раскрашенных, торжественных; общим волнением, вкусной пищей, предчувствием забытья взрослых, их особым расположением… Свобода была в праздники, отрыв от обыденности, пустые мутные взгляды и песни.

Я ждала заветных дней со щемящим, крадущим дыхание чувством; ожидание было чуть ли не важнее самого праздника, оно выматывало жутко, но сколько искр, печалей, перебранок и скрытых, предвкушающих улыбок в нем было! Жгучая, но знакомая, родная смесь.

Сестра за неделю до впадала в еще большую отрешенность. Она отрицала то, что должно было произойти. Время для нее не существовало, любая определенность загоняла на край обрыва. Она смотрела вниз, закрывала лицо руками.

За день-два она от отчаяния решалась прыгнуть вниз и превращалась в кошку.