Сочинения

Иван Фабианович перешел со своей компанией к фортепиано, у которого уже сидел цветущий и радостный Сережа Брянский и напевал вполголоса:

J’etais lorette, j'еtais coquette,

Mais qu’ils sont loin, mes beaux jours d’autrefois!

La republique dеmocratique

A dеtronе les reines et les rois![14 - Я была лореткой, я была кокеткой,Но как далеки эти прекрасные дни!Демократическая республикаСвергла королев и королей! (фр.)]

– Нет, Горич, уши вянут от того, что ты говоришь, – раздался голос Константинова. – Господа, послушайте: Горич уверяет, что единственной целью нашей жизни должна быть карьера…

– Позволь, Константинов, я никогда этого не говорил, будь добросовестен.

Я говорил, что целью моей жизни будет карьера…

– Это все равно.

– Нет, это большая разница. Во-первых… Но Константинов не слушал возражений.

– Я еще понимаю, если это говорят люди хотя почтенные, но старые, одним словом, отцы наши. Но в двадцать лет пренебречь всеми идеалами добра и самоотвержения для карьеры – это свинство и гадость.

Горич переменился в лице, но тотчас сдержал себя и продолжал спокойно:

– Если ты хочешь ругаться – ругайся; а если хочешь говорить серьезно, то слушай, по крайней мере.

– Ну, хорошо, я слушаю.

– Видишь ли, идеалы жизни должны сообразоваться с обстоятельствами. У тебя большое состояние, родителей нет, и ты, вместо того чтобы кутить и веселиться, едешь на войну… Это, конечно, самоотвержение, но оно тебе легко. Будь я на твоем месте, я, может быть, сделал бы то же самое.

Я говорю: может быть, потому что хочу быть совсем добросовестным. Мое положение совсем другое… да, впрочем, что скрывать между товарищами? Мой отец – дряхлый старик, живет одной пенсией. Что же я должен делать? Отнимать у него последние гроши и заниматься самоотвержением, или добывать хлеб самому, иначе говоря – делать карьеру? Вот я и выбрал карьеру.

– Выбрал, выбрал… Надо, чтобы она тебя выбрала… Почему ты так уверен, что сделаешь карьеру?

– Уверен, потому что сильно этого хочу.

– Ну, уж это – извини меня – самонадеянность.

– Да, самонадеянность, и я имею на нее право. Вспомни, кем я был, когда поступил в лицей. Профессорским сыном, самым, что называется, замарашкой. Все надо мной смеялись, никто из вас не мог пройти мимо, чтобы не дать мне тумака. Когда мне пошел шестнадцатый год, я сознал свое положение, решил изменить его, и – что же? Под конец не только не смеялись надо мной, но меня же многие считали фатом и забиякой.