Встречи у моря

В тёмно-карих глазах мужчины загораются дьявольские огоньки: кажется, сейчас он набросится на девушку, забыв о присутствии дочери.

– Вот мужики кобели! – злится Елена: она ненавидит в отце именно это животное начало, то, что он никогда не скрывает своих желаний. – Нет, у меня будет другой муж-друг, верный и преданный.

– Может, вы выйдите, папа: нам надо одеться! – резко кричит она.

Лена надевает зелёное шёлковое платье, которое так идет ей, выходит из комнатёнки: в узком коридоре уже стоят мешки с картошкой и луком.

– Поедем домой на выходной: начнутся занятия, когда потом приедешь, – обнимая дочь, говорит Григорий. – У мамы Вари опять хандра: то рыдает, то поёт, совсем свихнулась баба.

– Меньше бы пьянствовали, гуляли, маму бы любили, – отталкивает отца Елена.

– Её полюбишь, – сердито сопит Григорий. – Так же брыкается, як и ты! Все вам не так! Любишь мать – залезай в кабину.

Гудит мотор. За окном мелькают тронутые позолотой деревья, одноэтажные дома, спешащие на работу прохожие.

– Вот и всё! Прощай, Стефан! Прощай, мечта! – печально думает Лена, глядя в окно.

– Фу! Слава Богу, выехали на трассу – можно расслабиться, – радостно смеётся отец, обращаясь к дочери. – Не люблю ваших городов: муравейники. Народ кишит, машины туда-сюда снуют. Ужас! А тут глянь: як красиво!

Перед ними раскинулась степь. Она была распахана людьми, но у обочин дорог и в низинах сохранилась ещё девственная природа: синеют в зарослях ягоды терновника и ежевики, ярко голубеют шаровидные купы соцветий кермека, сочно зеленеют камыш, осока и крапива.

– Давай, дочка, заспиваем нашу, – предлагает Григорий и, не дождавшись ответа, громко запевает:

– Ой, ты, Грыцю, Грыцю,

Ты славный козаче.

За тобою Грыцю

Вся Украина плаче.

Плачут вси дивчата,

Плачут молодыци,

Шо немае Грыци

На ций вечерныци…

– Песня, папа, уж точно про Вас, – едко замечает Лена. – Сколько сама пела, а только сейчас поняла.

– Шо обижаешь? – съёживается Григорий. – Я ж вас с матерью люблю. А выпью с мужиками – дураком роблюсь: дерусь, варнякаю, гуляю… Повоюю – и опять шёлковый. Пить же мне нельзя: в сорок пятом восемнадцатилетним попал на фронт, шоферил. Раз подорвался на мине. Нас с грузовиком шмякнуло так, шо весь сорок шестой провалялся по госпиталям. Долго не мог вспомнить ни кто я, ни откуда. Выпью грамм, а дурею на целых пять литров.