Милые мои, дорогие

– Мамка, ты звала? – Спросил Серёжа испуганным голосом. Обычно мать говорит громко и властно, а сейчас тихо и беспомощно.

– Беги сынок за Дедкой, скорее!

Вместе с Дедкой в избу из сырого коридора залетел холодный воздух. Впопыхах ввалился в избу старик, он спешил, шапка, наспех нахлобученная на седую голову, так и норовила свалиться на пол, а заношенная фуфайка была застёгнута только на одну петель. Позади Дедки топтался испуганный Серёжка.

– Поля, – старик заглянул за занавеску, отделяющую кухню от комнаты.

Он уже все понял. – Полюшка, потерпи, я Сережку сведу к себе и сразу к Глафире. Эх, до нее еще надо доковылять! Я лопату возьму, тропинку то порасчищу, быстрехонько вернусь.

Дом бабки Глаши стоял на самом краю хутора. Дедка торопился, он подтолкнул Сережку к выходу. Поля услышала, как за ними закрылась дверь и наступила тишина. Женщина попробовала сделать шаг, но этот шаг ей дался тяжело, низ живота скрутила сильная боль, и сделав несколько шагов, Полина замирает. Рой мыслей заполняет её голову, и про не доенную корову и про голодного сына, накормит ли его Дедка.

И вот уже по её щекам текут слезы, она думает, что умрет, и никто не сможет помочь, вот если бы была рядом мамка. Поля вытирает слезы: «Мамочка, ох, как страшно!»

– Полюшка, – бабка Глаша подхватывает женщину под руки и тянет ее к печке.

– Полезай, милая, сама то сможешь? – Поля и не слышала, как она вошла. Старушка хорошо знает свое дело, почти всех ребятишек на селе приняла она в свои руки.

Сережа пришёл в этот мир тоже при её помощи.

– Все будет хорошо. – говорит она, и помогает подняться Поле на печку. Полина улеглась на жесткий кирпич, и резкая боль горячей обжигающей точкой начала стучать внутри, разрастаясь и заполняя ее всю без остатка. Но все это ничто, по сравнению со страхом, который сковывает по рукам и ногам.

– Господи помоги, матерь божья царица небесная заступница, не оставь нас грешных, – шепчет бабка. И Поля пытается повторить: «Господи, господи помоги, господи-и-и-и».

Керосиновая лампа слабо освещает комнату, и вернувшийся вечером Анатолий не сразу замечает бабку Глашу. Тихо возится она с чугунами у печки – маленькая, сухонькая, в белом платочке на голове и в длинной темной юбке, из-под которой выглядывают стоптанные валенки.

– Ну, что, папаша, с доченькой тебя! – Старушка улыбается беззубым младенческим ртом, мелкие морщинки разбегаются по лицу. Уголком платка утирает она набежавшую слезу.