За бездной бездна

Как лепестки яблоневых цветов.

– Ах, молодой человек, вы пришли в себя! Лежите, не смейте вставать, – и в сторону двери: – Сестра! Сестра, он очнулся! – она торопилась сообщить и как-то слишком скоро для пожилого человека исчезла за белыми дверями. Складка на спине ее пальто была заложена как крылья мотылька. Или, может быть, ангела…

Так я впервые увидел Марину.

Марина

Когда его выписали, весна взяла верх, установилась окончательно, высушила город, пустила острые кончики первоцветов на клумбах, выпустила в небо птиц.

Он встречает меня у дверей парадной. Он улыбается натянуто и скованно. Извиняется и просит разрешения закурить.

Идет медленно и смотрит в небо. Благодарит меня, который раз благодарит, бедный мальчик. Хочет чем-нибудь меня угостить.

Мы заходим в кофейню – странная парочка. Я легко могу сойти за его бабушку. Смена Павла – он машет нам из-за стойки, а потом сам подходит к нашему столу, чтобы узнать, как дела.

У Данила еще не зажила губа, и ему больно улыбаться.

Отек на правом запястье исчез. Левое аккуратно перевязано эластичным бинтом.

Ребра почти не болят.

Он сообщает нам об этом, пока мы пьем жуткий кофе, который Павел попытался сдобрить сливками, сиропами и корицей.

Мы говорим.

Пока во рту оседает горечь.

Пока горечь оседает где-то внутри.

Почему после выписки его никто не встретил? Почему он был один тогда? Почему он один сейчас? Почему никто не заходил к нему? Он всегда один, и это тревожит меня, потому что это я, я всегда должна быть одна.

Мы говорили обо всем на свете так, будто знакомы всю жизнь. Он ни словом не обмолвился о себе. Мы говорили и смеялись, говорили и шутливо спорили. Как старые приятели. Как бабушка и внук. Но и я ни слова не говорила о себе. Хотя все пожилые люди падки на разговоры о прошлом: молодой собеседник словно ключ, открывающий старую конторку памяти. Сквозь пыль и паутину можно рассмотреть прошлое старика: черно-белые фотоснимки, соседская собака, солнечные зайчики, лодочное весло, улыбка.

Он говорит, что часто слушает истории. Я говорю: да. Он говорит, что люди рассказывают ему истории. Я говорю: хорошо. Он говорит, что с ним это случается достаточно часто. Стоит дать кому-нибудь прикурить – и у тебя есть его история. Короткая ли, длинная ли.

Я понимаю, на что он надеется. Я не хочу рассказывать. Мне слишком много пришлось рассказывать раньше.