За бездной бездна

От них было несколько средств:

1) зажженный свет (отблеск в окне, танцующие ночные бабочки у плафона);

2) музыка (под музыку военных лет они, сурово молчаливые калеки, выходили полутенями в центр комнаты, под самый абажур, и, поклонившись, начинали двигаться в такт, иногда танцевали парами, поддерживая друг друга, изувеченные, немощные, несчастные);

3) слезы (отойти к окну, смотреть сквозь свое отражение в непроглядную ночь, во тьму, во мрак, в прошлое, на свою ложь, отойти и беззвучно плакать, как могут только молодые девушки, – но это сложно, надо уметь, уметь! – иначе мои несчастные не оставят меня ни на минуту).

Я в смятении выходила на улицу. Часами плутала по городу. До боли в ногах. До изнеможения. Они преследовали меня, сколько могли, но скоро отставали.

Как я выглядела со стороны в два, в три часа ночи? Малюсенькая старушенция со своим ридикюлем, в вязаной светлой накидке, бредущая меж деревьев сквера, где деревья – мои ровесники, под темными арками домов, где шаги звучат пугающим эхом прошлого.

Будто сама чей-то призрак из прошлого и сама не даю кому-нибудь спать. Преследую воспоминанием, фотокарточкой, строчкой из письма, той самой, что оказалась на сгибе и затерлась.

Я слышала разговоры о мертвых. О них любили говорить ночами. Разговоры о потерянных мужьях, женах, родителях, детях. О братьях и сестрах, о друзьях. О домашних питомцах.

Мои мертвые грузом лежали у меня на сердце. Будто там они и похоронены. Будто мне одной – одной мне! – было дозволено помнить о них, любить их, думать о них.

Но не воскрешая их в воспоминаниях, как принято, нет. Наоборот, делая их еще более мертвыми, несуществующими и потому любимыми. Так любят книжных героев, так любят героев полотен великих мастеров, героев кинофильмов.

Самое страшное слово – никогда.

Ничего и никогда.

Может ли быть что-то страшнее?

Моя ложь. Моя любовь. Моя привязанность. Я сама. Я хуже, чем никогда. Глубже, темнее. Бездонный колодец, в который падают звезды. Если бросить в него камень – ждать всплеска бесполезно: там нет дна.

Кроме этой черной дыры, во мне не было ничего.

Выпотрошенная старуха. Пустая оболочка. Куколка от бабочки. Старый безобразный кокон.

Данил

Я не знаю, что делаю со своей жизнью. Я не знаю, зачем.

Мне хочется что-то сломать, разрушить, но я не хочу причинять никому вреда, посему медитативно, уверенно и безостановочно гроблю свою жизнь. Я не вижу в ней смысла.

Смысл – это больше по части Марины.