Искусство воскрешения

Либо их крали – к примеру, совсем недавно приделали ноги красивому красному деревянному чемодану, резному и с металлическими уголками, который ему пожаловала одна богомолка из города Линарес.

Теперь же он обременен лишь невесомым бумажным пакетом. В нем есть все потребное для жизни. Всякий раз, когда его попрекали францисканской бедностью, он ответствовал, что рожден не себя холить и лелеять, а помогать ближним. В особенности больным, слабым, а пуще того – нищим духом. Лучше быть, чем иметь. И пусть критиканы и фарисеи не обольщаются, братья мои, – учтивым тоном нараспев декламировал он, – он тот, кто он есть, весь напоказ, нищий Христос, живет без прикрас, Христос отпущающий, благой, терпеливый, босой и нагой, поедатель дорожной пыли, Христос из Чили.

В этой части пустыни пампа представляла собой сплошную нескончаемую плоскость: ни один холм, ни один пригорок не нарушал круг горизонта. Повсюду заунывная лунная поверхность. Ни нога человека, ни лапа зверя, ни колесо машины, казалось, никогда не оскверняли здешнюю почву.

Он подумал, что здесь, должно быть, и небо бесплодно: ни капли дождя от века не упало в обугленные пески, ни единое облачко-подранок не смочило жженый хребет равнины.

– Может, и Боженька сюда не заглядывал, – в изумлении произнес он.

И от этой мысли его бросило в дрожь.

Углубляясь в пустыню почти на цыпочках, как входят в святилище, он дивился и цепенел, словно Адам в первый день творения. Эти безрадостные долины словно только что вышли из печи.

Он шагал, с наслаждением оборачивался на свои следы, отпечатывавшиеся в почве, пропитанной селитрой, и говорил себе, что до него на эту землю не ступал никто за миллионы и миллионы лет с сотворения мира.

По прошествии незнамо скольких часов его одолели жажда и усталость. Вроде лагерь должен быть близко. Он понял, что заплутал. И без сил рухнул на землю. Уместил пакет между ног и сел в позу лотоса. Как обычно в нелегкую минуту, принялся ковырять в носу. Осмотрелся: он сидит ровнехонько в центре идеального вселенского круга, лихо очерченного горизонтом.

Тишина и одиночество так чисты, что он ощущает их мешающее присутствие физически. Он снял сандалии, желая причаститься земли.

После долго молился.

На горизонте разгорался закат. Красный. Внушительный. Ошеломляющий. Он подумал о сумерках на Голгофе. Вся половина круга перед его глазами превратилась в огненный обруч. «Огненный обруч укротителя львов», – сказал он себе.