Избранные нетленки в одном томе

Откуда же ты взялась,

Грусть, что впилась ножом?

«Просыпаюсь ночью, слышу вдруг, как липы…»

Просыпаюсь ночью, слышу вдруг, как липы

Издают негромко жалостные всхлипы;

Выхожу из дома, направляюсь к лесу,

Где в ночную темень жутко даже бесу;

Подхожу к древесной непроглядной чаще,

А в груди-то сердце стало биться чаще,

Но, осилив страха ледяную стужу,

Я иду на всхлипы, режущие душу;

Нахожу красавиц – лип стройновысоких

Меж дерев молчащих, низких и широких;

Спрашиваю: «Липы, что случилось с вами?», —

А они в ответ мне: «Злобными ветрами

Клён погублен милый, клён прекраснолистный…

О, жестокий жребий! жребий ненавистный!».

Приглядевшись, вижу, вдоль тропинки торной

Клён лежит, высоко запрокинув корни…

«Я тебя не любил ни в апреле, ни в мае, ни после…»

Я тебя не любил ни в апреле, ни в мае, ни после;

Я тебе не писал никогда зарифмованных строк.

Я пытался попасть из заснеженной памяти в осень

И наткнулся на твой столь приветливый, тихий порог.

В ту весну я остался один по неведомой, тайной причине,

Бесприютным бродил по бульварам ташкентской степи,

Предаваясь своей беспросветно напрасной кручине,

И набрёл на порог твой – ты сказала мне: «Переступи!».

И вошёл я к тебе, и мы долго любви предавались;

Никогда я такой, всеобъемлющей, страстью не жил;

И мы дико, почти сумасшедше в постели смеялись,

А на улице где-то пёс бездомный от голода выл.

И до самой зимы я твоё одиночество нянчил,

Ты ж держала меня, не давая сорваться в обрыв,

И мерещилось мне, у судьбы подаянье я клянчил…

А вокруг всё горели, горели костры и костры.

Но, проснувшись однажды в январскую снежную заметь

И тебя проводив неизвестно куда до ворот,

Я к столу пригласил мою бедную добрую память,

Чтобы вновь испытать тот весенний переворот;

И как будто во смерть пронеслись моей жизни мгновенья,

И увидел я всё, отчего онемел мой язык!

Если сможешь, забудь… Но отныне свои вдохновенья

Я в единый солью, всепрощения страждущий, крик.