Союз молодых

Колымские охотники жердями и камнями загоняют в губительные сети тысячи линялых гусей, а потом бьют их палками, или душат руками, или еще проще – перегрызают им горло зубами.

– А кто это юнкирь с кнутом, – спросил неожиданно Викеша, – русский?

– А то кто, чужой? – жестко ответил Егор. – Русский, конечно. Русский что лошадь – без кнута не возит.

– Не путай, сибиряк, – сердито отозвался Викеша. – Русский бьет, и русский возит?.. Врешь ты! Русский, конечно, стегает челдонов.

Они успели узнать про Егора, что он «сибиряк-дурак», из тех самых сибирских челдонов, которых некогда завоевал Ермак.

Новоселы упрекают староселов, сибирских челдонов, что это их собственных предков завоевал Ермак, а совсем не одних полевых кругоходов татар.

– У, какой вострый, – сказал хладнокровно Егор. – А ты сам кто, русский?

– Русский! – сказала за Викешу Аленка с известной гордостью. – Политика русская. Его отец на царя бонбами бросался.

– Важное кушанье, – сказал презрительно Егор. – Мы на войне сами бонбами бросаем… А российским попадает поболее сибирских.

– Кто с кнутом? – настойчиво спрашивал Викеша.

– Известно, начальство, офицер!..

– А какое ему имя? – негромко спросил Викеша. Ему почему-то представилось, что Егор ему скажет: Авилов.

– Какой имена!.. Мы разве спрашиваем? Он тебе имя свое пропечатает на морде…

– А я бы его бонбой, – сказала Аленка Гусенок своим сладким, слегка шепелявым голоском.

– Кого? – спросили ребята, заинтересованные.

– Того, который бьеть – сказала Аленка спокойно и упрямо.

Безрукий пожал плечами.

– А может, и мы?! – сказал он загадочно.

Викеша молчал, в душе его двоилось. Русь бьет, Русь бьют… Бывают различные Руси.

– Я бы убежала, не пошла, – воскликнула Хачирка.

– Быват, убегают которые в леса, – согласился Егор.

О, в леса – это было знакомое.

– Есть нечего в лесах, – объяснил Егор, – на волчьем положении.

Дети молчали, словно взвешивали, которое положение лучше, человечье или волчье.

– Трудно идти на войну, – сказал Егор. – Когда уезжали на машине, жонки с ребятами ложились под машину: задави нас, машина, до смерти, чем с милым разлучаться!..

И это было знакомое. Горечью внезапной разлуки была напоена кочевая колымская жизнь. Хачирка даже пропела тихонько:

Прощай, радость, жисть, веселье,

Слышу, едешь от меня.

Нам должно с тобой расстаться,

Тебя мне больше не видать.