Четыре времени ветра

Маленькие мозговички в кагэбэшной форме, вживлённые в них ещё в пионерском атеистовом детстве, приплясывая, ворошат красными кочергами раскалённые уголья пролетарских идей в черепных коробках.

В огороженных зелёным штакетником сквериках возле имяречников до сих пор торчат, как застаревшие нарывы земли глаголандской, вездебюсты с бронзовым ВождеЛениным.

На выгнутых имперских скамейках вокруг вездебюстов пожилые, вельмизадастые учительницы истории партии и литературы, позабытые всеми внебрачные дочери кириллицы и диамата с гладко зачёсанными назад седыми волосами, поджав толстые губы, лениво чехвостят проходящих мимо новорюссок.

На жаргонных окраинах Новой Глаголандии раньше жило много блатных, отличавшихся друг от друга приставками, суффиксами и татуировками. Основных корней у их существительных слов было два – мужской и женский, и всего один инцестуозный собственно глагол между ними. Остальное составляли междуматия, вставляемые ахульно.

Вследствие недавней смены парадигмы во время Великого Хапка часть братвы сделала головокружительную карьеру, и вместе со своими наблатыканными малявами и кентами-коммутантами из мутировавших мгновенно коммунистов превратилась в уважаемых всеми новорюссов и перебралось в престижные районы.

В поле, сразу за Новой Глаголандией, ещё можно увидеть проржавевшую платформу, пакгауз за нею и густо заросшую травой железную дорогу, похожую на закопанную лестницу из обугленных шпал. Конец этой мёртвой шпальницы уходит глубоко в землю, в последнюю точку, где сходятся рельсы.

Когда-то тут круглые сутки, расталкивая воздух красными звёздами на носах своих паровозов, летели в лагеря Гулага поезда, до отказа набитые зэками-глагами. Бросали огромными лопатами в огненные топки сверкающий уголь бородатые, полуголые кочегары. Под лязганье буферов пила в тамбурах тёплую водку простодушная вохра. Вдоль насыпи, залитой электрическим светом, носились с лаем немецкие овчарки.