Геометрия времени

Корень – в истории народа, идущей еще от татар. Чем советская власть отличается от Золотой Орды?

Они пили, ели и спорили, с моей точки зрения, ни о чем. Просто красиво проводили время. Я был на стороне Шурика, но считал, что и говорить тут не о чем. Меня больше интересовала психология.

– И какой твой прогноз? – спросил Мельников.

– Все кончится новым средневековьем, – заявил Фима, обсасывая креветку.

– Давайте о бабах, – сказал Мельников.

– Можно и о бабах. Вот, например: откуда мальчик знает, что надо делать с женщиной.

И что бы он стал делать, если б ему все это предварительно не объяснили за стаканом водки взрослые дяди. Мельников почесал в затылке:

– Не знаю, – честно сказал он.

В разговор о женщинах и я готов был включиться. Хотя бы потому, что к беседам на социальные темы у меня выработался стойкий иммунитет после знакомства с преподавателем научного коммунизма, отставным полковником КГБ Горманом. На одном из первых занятий всеобщий любимец, красивый парень Володя Петров поинтересовался, когда будет построен коммунизм.

Горман отреагировал мгновенно:

– Значит, так, – сказал он, – никаких вопросов мне не задавать – раз, отвечать только на мои вопросы – два, знать учебник наизусть – три. Всем все ясно?

– Господи, – тихо простонала сидящая недалеко от меня Таня Буянова.

Горман дернулся, словно через него пропустили электрический ток:

– Еще раз услышу про боженьку – вон за дверь и никакого зачета.

Мне сразу стало скучно. Говорить тут вообще не о чем. Советская власть – это вроде стихии.

Ее можно либо принимать такой, какая она есть, либо удавиться.

Но и разговоры о женщинах не доставляли мне никакой радости.

К этому времени, т. е. к двадцати годам, я начинал чувствовать неудобство от того, что никакой девушки у меня не было. Я полагал, что сначала надо влюбиться, а потом уже будет и все остальное. Но что значит влюбиться? Сердцу ведь не прикажешь. Я не знал тогда, что онанизм нежелателен хотя бы тем, что делает удовлетворение слишком доступным.

И занимался я этим только в пику большевикам, которые отчего-то не любили онанизм и наложили на него молчаливое табу. Это, конечно, было глупо. Можно себе представить: вся страна ночью начинала протестовать против ига большевизма. Свое будущее в этом смысле я не представлял никак. Математические формулы не давали на это ответа.

Почему я влюбился именно в Кристинку – сказать не могу. Скорее всего, мысль о том, что мне нужна девушка, инициировала бессознательный поиск.