Сто рассказов о детстве и юности. Роман-взросление

Доставив открытки Тишке и бабушке, утомленно вздыхала и усаживалась на низенькую скамеечку подле теплого печного бока смотреть, как завивается длинный локон кожуры вдоль бледных картофельных щек, как взблескивает влажное лезвие ножа в поворотливых бабулиных пальцах.

– Ну, почитай, что там пишут, – просила она. И я со вздохом принималась разбирать взрослые каракули, оставленные не то куриной лапой, не то собачьим хвостом. Когда становилось невмоготу, присочиняла от себя, заменяя скучное «счастье» на хорошую погоду и богатый урожай, сулящий прибавку к пенсии, а «крепкое здоровье» на бесхитростное «чтоб ноги ходили, и спина не болела».

– Так, деточка, так.

А бывало, взяв у меня открытки, сама принималась рассказывать про давние времена, когда большие были маленькими, а старые молодыми.

Меж тем близилось 7 ноября – день Революции, и однажды в школе Александра Борисовна велела принести на завтрашний урок труда клей, ножницы и картинки про то, какая хорошая жизнь настала у нас в стране.

Стала я наше богатство перебирать: вот космонавт летит на ракете – берем! Вот заяц из самовара чай пьет, и мешок у него с конфетами – чего уж лучше. Вот негры, чукчи и китайцы хоровод водят, красные звезды на башне блещут – красота! Дети на санках с горы катятся, грузовик с подарками едет – везет кому-то! А вот домик маленький, вроде нашего, увяз в сугробах по самую крышу, а за ним большие дома строят, подъемные краны торчат – хорошая жизнь? А то! Целую стопку набрала.

Но больше всех мне приглянулась тонкая, с обтрепанными уголками открыточка: на ней девочка – точь-в-точь я, у заиндевевшего окошка сидит, на улицу смотрит. И глаза у нее, как у меня, синие, и круглый воротничок на платье. Вот наклею ее посередке, а вокруг нашу жизнь с конфетами и ракетами – будто она на всё это смотрит.

Бабуля мой выбор одобрила. Только про девочку у окошка, проведя по ней чуткой зрячей ладонью, сказала: «Эту не режь». И весь мой замысел сразу в прах!

– Почему? – спросила я.

– После, – отмахнулась бабушка, – некогда мне теперь, – и повернулась к кастрюлькам.

Понурившись, я пошла прочь. Не слушаться бабушку плохо, – раздумывала я. – Но если она ничего не узнает… А как ей знать? Она даже в очках ничего не видит.