Снова стать маленькой

я, вообще, не люблю многое,

да и многих, чего скрывать.

проходите мимо своей дорогою,

на мою не вздумайте наступать.

потому что, может, написано

на роду стать великим оратором,

тогда вам все будет высказано,

и тогда все будет воздато вам!

ни диктаторы, ни катаклизмы

не заставят меня молчать!

я люблю только красный Винстон

и тепло твоего плеча.

Ода молодости, жизни и высоткам

под ступнями домов многоэтажных

полоски света вырезают чёрных птиц,

и отголоски звонкости вчерашней,

на миг задумавшись, стекают со страниц -

в бокал, наполненный вином до середины,

в улыбки уголков любимых глаз,

и август был, пожалуй, слишком длинным,

излишне прочно отпечатался на нас,

сентябрь напирает неуемно,

и лучики мерцающих надежд

укутывают крох своих бетонных

в осеннейшие из осеннейших одежд-

в тоску дождя, в потоки ржавых труб,

и все, что этим монстрам остаётся -

тянуть карнизы выпяченных губ

наверх, на крышу, чуть поближе к солнцу,

выкатывать балконы-котелки,

белье развешивать, надеясь пропитаться

тем, что оставили последние деньки

зашуганного лета-иностранца.

давай и мы подставимся лучам,

и свесив головы из пластиковых окон,

порадуемся тёплым мелочам,

закрутим летний выбившийся локон.

кто, кроме нас, сумеет оценить

смех чаек и бокал с игристым,

сквозь сумрак протянувшуюся нить,

и небо, ставшее таким осенне-чистым?

если не мы, то и другой никто,

а значит, красота прольётся даром,

так доставай своё осеннее пальто

и старую уставшую гитару,

пойдём будить соседей-недотёп,

что вечно хмурятся и ходят слишком важно,

пусть этот день прекрасным возрастёт

под ступнями слепых многоэтажек.

Не злюсь. Не плачу. И не вру.

не злюсь. не плачу. и не вру.

тихонько хнычу по утру,

что ломит тело,

что все не так, как я хотела,

что истины, прописанные мелом,

каким-то умником излишне неумело,

лишь припечатают к ковру.

однажды я, наверное, умру.

но ныне собираюсь жить,

ты видишь, как гортензия дрожит

перед окном,

как кот, крадучись, проникает в дом,

как капли – на пол? все твердишь: «потом,

ещё вся жизнь, ещё всего хлебнём»,

ты видишь, протянулась наша нить,

и некого жалеть, и некого винить.