На чужом пиру

– Не знаю, можеть быть, и впрямь что-то интересное… Слушай, Нураш, – продолжил он, спустя некоторое время, и резко обернулся к товарищу, словно собрался говорить нечто чрезвычайно важное и неожиданное. – Ты заметил, и взрослые, оказывается, порядком выпивают. Даже учительницы наши беленьким балуются. А помнишь, как поучали нас – все уши прожужжали: «Ой, не пейте, ох не берите ни капли в рот», – смешно передразнил он.

– Но ведь на то и праздник? Когда же еще пить?

– Да я и не собираюсь никого винить. Веришь, сейчас я их всех люблю, как никогда.

Какие прекрасные люди, оказывается.

– Так уж я тебе и поверил, что все. Неужто и про Алпысбаева так думаешь? – съязвил Нураш, намекая на то, что Алпысбаев не раз заваливал Саламата по физике.

– А что! И Алпысбаев неплохой человек, – ответил Саламат, не обращая внимания на иронию товарища. – Скажу даже – отличный! Говорю же, все они прекрасные люди.

Дверь дома снова со скрипом отворилась.

– Тсс!.. – прошептал Нураш, прикладывая палец к губам. Оба вмиг затихли и подобрались к двери, прислушиваясь – кто же еще вышел во двор?

– Ой, да же это Алмагуль… – разочарованно протянул Саламат.

Девушка, на ходу натягивая туфли, направилась к друзьям, которые стояли теперь опершись о железную ограду палисадника. Подол ее плотно облегающего тело платья развевался на ветру.

Саламат сразу же стал задираться к ней.

– Гляди-ка, уже успела наклюкаться, – ноги не держат…

– А что?! И выпила! – с вызовом ответила девушка, нисколько не смутившись. Глаза ее смотрели дерзко и игриво.

– Ну давай, давай… надирайся до чертиков, – произнес Саламат, не найдя что сказать. – И что ж там интересного происходит?

– А ничего иентересног. Все напиваются, словно только этого и ждали.

– А взрослые, те и не собираются уходить? По-моему, детское время уже на исходе.

– Не знаю, директор было заикнулся на этот счет, но кто-то из родителей воспротивился, кажется.

– Ну и что же… – заключил Саламат.

…Звезд становилось все больше и больше. В бездонном, иссиня-черном небе разомлевшего летнего вечера появилась робкая луна.

Вокруг разлилась тишина, так что слшыно было журчание бегущей по уличным арыкам воды и дыхание ветра, нежно притрагивающегося к листве тополей. Но вот репродуктор, установленный на телеграфном столбе у клуба, внезапно прохрипев, стал гулко отбивать полночь по московскому времени. И, как бы дожидаясь боя часов, дом, в котором шел той, вначале утих, потом вновь послышались голоса. Громкие споры.