Острый угол

Его глаза мерцали и светились,

И гасли постепенно, а в избе

Семилинейной лампой освещенный

Сидел мужчина около стола;

Топилась печь и огненные блики

По комнате метались.

В глубине

Белела прялка. Колесо вращалось

И женщина виднелась, и в руке

Клубок она, как яблоко, держала…

Я трогаю калитку – не скрипит,

И пес молчит. Глаза его погасли.

Я подхожу, протягиваю руки —

Собаки нет, и заросли бурьяна

Росой мои ладони обожгли.

Куда же Черный делся? – я подумал,

И в дом вошел, а в доме – никого…

И странно как-то стало, и тревожно;

Куда все подевались? От печи

Теплом не веет… Груба холодна…

И прялка вся в пыли, и только в лампе

Семилинейной дышит огонек.

И тут я вспомнил: мама в Ленинграде

Живет со мной, а где отец – не знаю.

Когда прощались, то не говорил,

Что он из дома этого уедет.

Но вот – ушел. Ушел и не дождался —

Осталась только в блюдечке свеча

Оплывшая и рядом зерна риса…

И я хожу по комнате печальной,

И в памяти своей перебираю

Знакомые места, куда он мог уехать,

И не могу представить это место…

Семейный документ

Космическую пыль смахну с листа,

На желтом фото разгляжу морщины,

Увижу подпись.

И добела потертые места.

Горчит осколок даты «…3 год»,

Горчат три слова «…умер от холеры»,

И смазано – «курьез» или «курьеры»,

А прочее и лупа не берет.

Семейный документ. Разгадки не дано.

Зачем его хранить была охота?

Ну, ясно: умер от холеры кто-то.

Но – кто?

И фантазировать грешно.

Чиновник ли, простолюдин какой,

Здоровый телом или же калека?

И воздух девятнадцатого века

Тревожит и тревожит мой покой.

А выцветшие строчки так слепы!..

Но светит за листом, на дальнем плане,

Укрытая годами, как в тумане,

Загадочная тень родной судьбы.

«Напишите письмо…»

Напишите письмо.

Десять строчек, не боле.

Опишите, прошу, как на майской заре

Зацветает кандык на оттаявшем поле,

И гуляют грачи на седом пустыре.

Расскажите, как пахнет листвой молодою,

Как ребята копают саранки в лугу,

Как тревожно кричат кулики над водою —

От чего я отвык,

Без чего не могу.

Чтоб я снова душой в те края устремился,

Понимая, что нету обратных дорог,

Чтоб я грудью на стол тяжело навалился

И от грусти и боли очнуться не мог.

«Подворотни и арки…»

Подворотни и арки,

Снег пушист и летуч.